Аннэ Фрейтаг – Мне не жаль (страница 40)

Линда знала, что на это потребуется время. Она должна подождать, потому что это большой шаг. Шаг, который никого нельзя заставить сделать, каждый должен делать его в одиночку. Она бы пошла с Момо. Она бы была там. На ее стороне. Но сейчас в коридоре, когда Момо внезапно отстранилась от нее, испуганная и смущенная, Линда с болью осознала, что Момо никогда ничего не скажет. Ни сейчас, ни через год. Может быть, когда-нибудь, когда она переедет. Может, даже тогда. То, как Момо, да, почти отпрянула от нее, было для Линды как пощечина. Как будто она физически сделала то, что никогда не могла выразить словами: а именно то, что ей было стыдно за Линду. И если не за Линду, то за чувства к ней. Как будто они настолько отвратительны. Будто ее чувства – ошибка. Как будто все было бы проще, если бы Линда была парнем.

Момо ползет по кровати. Затем она замирает рядом с Линдой, надевает футболку и смотрит на нее.

– Что с тобой? – спрашивает она. – Почему ты плачешь?

Тушь попадает Линде в глаза, и она моргает.

– Что случилось? – с любовью спрашивает Момо и кладет руки Линде на плечи. – Ты можешь мне рассказать.

Они сидят друг напротив друга в этом сером полумраке и смотрят друг другу в глаза. Лица похожи на тени: одно наполовину освещено, другое скрыто. Линде нравятся глаза Момо. Эта немного странная форма, которая делает ее такой уникальной, темно-карие, обрамленные длинными ресницами.

– То, что случилось в коридоре сегодня, – наконец говорит Линда. Всего лишь одно предложение. Больше не нужно. А потом:

– Думаю, я хочу пойти домой.

Юлия не может припомнить, чтобы когда-либо говорила так открыто с мамой. Словно своими словами она сносила стены. За несколько недель до этого в Юлии все постепенно накапливалось: беспокойства и страхи забивали ее все больше и больше. И сегодня это внезапно вырвалось из нее. Она просто не могла больше нести этот груз. Внутреннее давление. Ее взорвало. Она сидела в слезах, со страшными мыслями, с пересохшим горлом. Время от времени ее рассказ прерывался внезапными рыданиями и икотой.

Они говорили обо всем. Сначала зло и расстроенно, громким шепотом на кухне, рядом с детской комнатой.

– Что это был за визит к врачу? И почему я не знала об этом? – У ее матери, должно быть, было предчувствие, потому что когда она сказала, что это был гинеколог, Анита только на мгновение закрыла глаза, а затем отвернулась, чтобы налить воду для чая. Когда она закончила, они прошли в гостиную и сели рядом друг с другом на диван, обе с чашкой чая, странно спокойные внутри, это спокойствие распространялось по комнате, как аромат лаванды. Мать Юлии сделала глоток и затем спросила:

– Сегодняшний прием к врачу… Зачем ты туда ходила?

Юлии было стыдно, она смотрела себе на колени, как будто они были разбиты, как будто они были здоровыми до того, когда об этом узнала ее мать. Тем не менее она сказала ей. Что она боялась забеременеть – хотя они с Леонардом действительно всегда использовали защиту. Правда только презервативы. И что она узнала только сегодня на приеме, насколько презервативы ненадежны. Офербек показал ей всю информацию в брошюре. Ежегодно 18 из 100 женщин беременеют, несмотря на использование презерватива.

– А потом у меня была задержка, и я не знала, что делать, – сказала Юлия.

– Поговорила бы со мной, – холодно и спокойно ответила ее мать. И немного разочарованно.

– Я хотела этого, – защищалась Юлия. – Я хотела тебе сказать. Я даже стояла перед дверью твоей комнаты, хотела постучать, но потом ты заплакала. А потом я уже не смогла. – В этот момент ее мать виновато отвернулась. – У тебя и так много забот. И я не хотела тревожить тебя своими.

– Я твоя мать, Юли.

И это предложение было таким большим и таким непонятным, что Юлия не могла на него ответить.

– Итак? – спросила ее мать после тихой паузы. – Ты. Я имею в виду, ты беременна?

– Нет, – ответила Юлия.

Затем они посмотрели друг на друга прямым, честным взглядом, как будто они открыли друг другу врата своей души.

– Ты бы рассказала мне обо всем этом, если бы не случилось того, что уже случилось?

– Я так не думаю, – ответила Юлия. – Но я рада, что мы поговорили.

– Я тоже, – сказала ее мать, убрала свой чай, чай Юлии и обняла ее. Юлия не знает, сколько сейчас времени. Половина вечности закончилась слишком быстро. А потом они продолжили разговор. О записях Юлии, о Джессике и о том, как она напала на Юлию, о Линде, которая помогала ей, хотя у нее не было причин помогать, о Леонарде и о ее первом разе, который Юлия представляла иначе. После этого ее мать сказала Юлии, что она хотела бы, чтобы у нее все сложилось по-другому. Правильный мальчик в неподходящее время. Они говорили об Эдгаре и о том, насколько он нравится Юлии, и, в конце концов, о Линде и о том, что они с Марлене делали с ней годами.

Вечер был похож на нескончаемую исповедь. Часы, которые с каждой минутой очищают душу Юлии. Как будто на ее груди раньше были камни. И на ее плечах, и на голове. И с каждой правдой, которую она признавала, они падали с нее. Как корочки с заживших ран. Там под ними ждала бледно-розовая кожа, уязвимая и тонкая, словно начало чего-то нового.

Мать Юлии делает глоток чая и спрашивает:

– Зачем ты это делала? С Линдой.

Юлия хотела бы солгать. Сказать что-то менее отвратительное, чем правду.

– Думаю, потому, что она была толстой, – отвечает она.

– Вы издевались над этой девочкой, потому что она была толстой? – спрашивает мать, и хотя она пытается скрыть пренебрежение в голосе, оно все равно проявляется, но по-другому. Дрожь, отчасти гнев и отчасти шок от того, что ее дочь способна на такое.

– Да, – говорит Юлия. – Мы издевались над ней, потому что она была толстой.

Ей трудно в этом признаться. Потому что это заставляет ее и Марлене казаться такими же пустыми и поверхностными, какими они были, какими они могут быть и до сих пор. И потому что это неправильно. Настолько очевидно неправильно, что она хочет провалиться сквозь землю. Тем не менее они это делали. Они издевались над Линдой, потому что она была толстой. И неуверенной в себе. И чем-то отличалась от других.

– Почему ты принимала в этом участие? – спрашивает мать.

Юлия колеблется.

– Сначала это было забавно. Тогда все было не так уж плохо. Мы просто немного задевали Линду, вот и все. А потом в какой-то момент это перестало быть смешным. И я была слишком труслива, чтобы что-то сказать. – Мать долго смотрит на нее, она не кивает, но ее глаза говорят, что она понимает. – Кроме того, Марлене была моей лучшей подругой. Казалось, что было бы неправильно нанести ей удар в спину, особенно потому, что я была единственной, кто знал, как хреново с ней обходятся дома.

Мать Юлии вопросительно хмурится:

– Что? А что у нее происходило дома?

– Происходит, – говорит Юлия. – Но тогда было еще хуже. Родители Марлене больше не разговаривали друг с другом, это был чистый ужас. За обедом всегда была тишина. Не было сказано ни слова. И Марлене очень напряженно пыталась всех подбодрить. Потом она рассказывала о своих хороших оценках или шутила. – Юлия качает головой. – Это было действительно навязчиво. Думаю, она просто не выдерживала тишины. А потом это стало ее ролью. Милый ребенок, который не ошибается. – Юлия смотрит в потолок. – Леонард ничего не говорил, он вел себя так же, как его родители, но Марлене не могла, она хотела, чтобы все было хорошо. Чтобы их родители снова полюбили друг друга, чтобы они остались семьей.

– Ох, – произносит ее мать. – Она просто хотела того, чего хотят все дети.

– Я была бы счастлива, если бы папа переехал.

Ее мать наклоняет голову.

– Правда? – спрашивает она. – Ты была бы счастлива?

– Ну, может быть, не совсем счастлива, но так было бы лучше, – пожимает плечами Юлия. – Его почти никогда не было рядом. А когда он был с нами, то атмосфера была дерьмовой. Он был в плохом настроении, а тебе было грустно. Ты так много плакала тогда и… – Пауза. – Да, если честно, я была рада, когда он уехал. Но переехать сюда для меня было намного сложнее.

– Я знаю, – говорит ее мать. – Я бы предпочла остаться в старой квартире. – Она делает глубокий вдох, а затем громко выдыхает. – Может быть, когда-нибудь мы сможем позволить себе переехать туда снова.

– Мне сейчас здесь действительно очень нравится, – говорит Юлия. – Немного похоже на другой город. Как будто мы начали все заново.

Затем они обе улыбаются. Как будто все сказано. И все в порядке. Несмотря на то, что ситуация по-прежнему остается дерьмовой. В принципе почти не меняется. У ее матери по-прежнему слишком мало денег и слишком много работы, самые сокровенные мысли Юлии по-прежнему доступны всем в Интернете. Некоторые из людей, которые были неотъемлемой частью ее жизни в течение нескольких месяцев, а некоторые из них в течение многих лет, вероятно, никогда больше с ней не заговорят. И правильно. И все же Юлия в этот момент чувствует себя хорошо. Как будто все внимание вернулось к тому, что действительно важно. Не мелочи жизни, не то, чего она боится, не то, что думают люди, или то, чего не хватает, а то, что есть. И люди, которые останутся, даже если она этого не заслужила.

Этот вечер с ее матерью, этот момент, этот самый момент – результат всего, что с ней когда-либо происходило: каждого мгновения и каждого неправильного решения. Без плохого секса, записей и сломанного носа Юлия все равно была бы той, кем была раньше. Той, кем она совсем не хотела быть. Кроликом Леонарда, тенью Марлене, попутчиком.