Anne Dar – Живое Серебро (страница 4)

Однако, не лучший ход мыслей для поддержания аппетита во время завтрака. А завтрак у нас сегодня и вправду хорош: свежий хлеб и сыр, шакшука, поджаренный бекон, мамины фирменные и ещё совсем горячие вафли, оладьи и даже какао с молоком, и вишнёвое варенье, которое я сразу же узнала – Берд втридорога купил пятилитровую банку у предприимчивого ликтора, из-под полы приторговывающего продовольствием, производимым в соседних Кантонах “I” и “H”. В нашем Кантоне плодовые деревья почти не растут, так что вишнёвое варенье для нас не просто деликатес, а особенная и всеобще любимая сладость. Приятно смотреть, как сёстры едят досыта, поддерживая завидным питанием здоровый румянец своих свежих лиц, порой сильно контрастирующий на фоне впалых щёк и серых лиц их ровесниц. Благодаря общим стараниям взрослых членов нашей семьи, Октавия и Эсфира всегда сыты, одеты, обуты и согреты. Моё начало жизни не было даже на грамм таким же безопасным: голод и холод были неотъемлемыми спутниками всего моего раннего детства.

Октавия и Эсфира очень сильно похожи на Берда – практически его копии, только в девичьем варианте. Эта внешняя схожесть между отцом и дочерями мне очень нравится, хотя периодически и наталкивает на грустные мысли о том человеке, в которого я пошла своими внешними данными. Мой отец должен был быть красавчиком, это точно, потому что мать хотя и была красивой в молодости, и её красоту я ещё успела застать, сейчас, в свои сорок, она выглядит на все пятьдесят лет: уставший взгляд, глубокие морщины вокруг глаз и бледно-розовых губ, сухая кожа шеи и натруженных рук, и хотя её походка всё ещё бойкая, плечи уже начали заметно сутулиться. Ни я, ни сёстры внешне совсем на неё не похожи, хотя сёстры и каштанововолосые, но и эта черта им досталась от Берда.

Берд Катохирис весьма симпатичный мужчина, выглядящий ровно на свой сорокадвухлетний возраст: высокий рост, крепко и даже спортивно сложенное тело, голубые глаза, густые каштановые волосы, широкие скулы, коротко стриженная борода с одной яркой прядью первой проседи. Должно быть, за ним увивались многие женщины, пока он не остановил свой выбор на моей матери, в которой, скорее всего, его привлекла не столько её внешность, сколько её внутренний мир, ведь хотя Берд и контрабандист, всё же нематериальные богатства он ценит больше, чем богатства материальные, в его понимании являющие собой лишь способ достижения более высоких целей, вроде душевного спокойствия и счастья близких ему людей.

Мне было шесть лет, когда мать сообщила мне о том, что мы переезжаем. До тех пор, сколько себя помню, мы жили в жалкой лачуге, построенной из тонких древесно-стружечных плит – зимами мы выживали в том шатком коробе только благодаря чуду, не иначе. Помню, когда я впервые увидела этот двухэтажный кирпичный дом, я не поверила в то, что мы будем жить здесь, потому что такой дом казался мне настоящим волшебным замком, а когда Берд показал мне комнату на втором этаже и сказал, что оборудовал её специально для меня – я не выдержала и разревелась, и ревела долго, с полчаса, наверное. Так я с ним познакомилась. А мать познакомилась с ним за три месяца до этого: она работала швеёй на чахлой фабрике, производящей форму для шахтёров, и собственноручно зашила порезанный рукав куртки забредшего к ней Берда, попросившего у неё иголку с ниткой – из-за того, что в тот день он пострадал на своём опасном деле, и мать не отказала ему в помощи, наша жизнь резко направилась в положительное русло. Знаю, что Берд месяц обхаживал мою неприступную мать, после чего ещё два месяца они тайно встречались – по истечении этого срока Берд узнал о том, что у его возлюбленной имеется внебрачный ребёнок, то есть я, и сразу же поставил вопрос ребром: он не столько предложил, сколько сообщил моей матери о том, что она переезжает в его дом вместе со мной. Отличный мужик. Подобных ему не знаю.

Берд всегда мечтал о сыне, так что уже спустя год после нашего переезда в этот дом мать родила от него первого ребёнка – Октавию. После Октавии мать не хотела больше рожать – ни одна женщина в Кантоне-J не мечтает о материнской участи, – но Берд мог обеспечить ещё одного ребёнка и уж слишком сильно мечтал именно о сыне. Так спустя два года после Октавии в нашей семье появилась Эсфира, после которой мать наотрез отказалась производить на этот свет новых людей. В первый же час после успешно прошедших третьих родов в её жизни она дословно сказала следующее: “У тебя было две попытки, Берд Катохирис! Всё, достаточно! Очевидно же, что я только по девочкам!”.

Как бы сильно Берд ни хотел сына, он с уважением отнесся к нежеланию своей жены рожать снова, и дочерей полюбил с первого же взгляда не меньше, а может даже и больше, чем мог бы любить сыновей. Мне несказанно повезло, что этот человек никогда не считал меня всего лишь побочной падчерицей – он всегда относился ко мне так, как мог бы относиться ко мне родной отец, хотя всё же мы всегда были скорее настоящими друзьями, нежели настоящими отцом и дочерью. По-настоящему наша дружба завязалась в первую неделю моего переезда под крышу этого дома: Берд случайно заметил, как я ловко обхожусь с ножом – я метала его на заднем дворе, вновь и вновь пронзая какое-то соломенное чучело. Метание ножей – не лучшее занятие для шестилетки, как казалось моей матери, но Берд неожиданно оказался противоположного мнения. Он втайне от матери стал обучать меня метанию не только ножей, но и вообще любых острых предметов от восьмигранных звёздочек до швейных спиц. С тех пор наша дружба и завертелась – уже четырнадцатый год, как мы лучшие друзья. Тот же факт, что после официального заключения брака с моей матерью он подарил мне свою фамилию, вообще невозможно переоценить: бесфамильным людям – то есть бастардам наподобие меня, – в Кантонах живётся гораздо хуже, чем прочим – людей без фамилии здесь ни во что не ставят, так что бесфамильные не то что не могут получать хоть какое-нибудь медицинское обслуживание, но даже образование для них закрыто. Я же полных пять лет ходила в школу, научилась писать, читать и считать только благодаря тому, что рядом с моим именем появилась официальная фамилия, и я не осталась под прессом статуса безродного бастарда. Берд Катохирис – человек, которому я обязана всем. И особенно тем, что сейчас я способна помогать ему обеспечивать нашу семью.

О том, что Берд контрабандист, даже в нашей семье почти никто официально не знает – только я одна “по-настоящему” и просвещена. Мать, конечно, не может не догадываться о причинах нашей материальной защищённости, но она уверенно, из года в год продолжает делать вид, будто искренне верует в то, что основной доход нашей семьи составляет прибыль с посудной лавки, хотя именно она ведёт кассу и бухгалтерию этого дела, а значит, не может не знать, что реальные дела обстоят совсем не согласно её фантомной вере. Мать думает – или делает вид, что искренне считает именно так, а не иначе, – что Берд просто усердный лавочник, который порой продаёт свой товар из-под полы, но на самом деле весь наш глиняный товар спокойно себе стоит на прилавках и никогда не исчезает незаметно, так что в этом вопросе правда кроется в том, о чём мать предпочитает не думать. Наша семья питается досыта, Октавия и Эсфира ходят в школу, я принадлежу самой себе, а мать может умиротворённо заниматься домашними делами и ведением лавки, а не батрачить до полуобморочного состояния на пыльных фабриках, как это было до её союза с Бердом – и всё это, конечно, не благодаря одной лишь захудалой торговле среднестатистическими горшками.

– Это всё твоё воспитание… – мои мысли прерывает привычное ворчание матери. – Если бы ты был чуть строже, она бы не сбегала по ночам, да ещё и через окно. Кто ходит через окно, когда в доме есть парадный ход? Ты в Деми сына себе воспитал, вот что я тебе скажу! Теперь наша Дема по своему нраву – чистый мальчишка!..

Да я и до знакомства с Бердом не была обделена мальчишеской бойкостью…

Мать склонна поругаться, но больше для пыли в глаза, для напускного вида строгости и совсем не всерьёз. Не только за это мы её, конечно, любим, но именно эта черта в ней особенно хороша. Берд так однажды и выразился: “Напускная строгость и наигранная ворчливость – особенные изюминки твоего необычного темперамента, дорогая. Боюсь, как бы твоя старшая дочь со временем не стала такой же колючей снаружи при тщательно сокрытом добром нраве”.

На первом этаже раздался перезвон входных колокольчиков, медных и таких старых, что никто из нас не помнит, откуда они вообще взялись в этом доме, и кто их приделал ровно над входной дверью. Прежде чем все спохватились, я отодвинула в сторону уже опустевшую тарелку из-под шакшуки:

– Продолжайте завтракать, я проверю, кому там с утра пораньше понадобилась наша посуда.

– С утра пораньше? – ухмыльнулась Октавия. – Уже десять часов.

– Нужно меньше прогуливать ночи напролёт, – снова заметила мать.

Ну всё, эта “ночная тема” ещё сутки её не попустит. И нужно было ей заглядывать в мою спальню именно этой ночью? Вот позавчера, к примеру, я примерно спала в своей постели – заглянула бы позавчера!

Ещё до того, как спуститься с витой лестницы на первый этаж, я вижу пришедшего. Просторная мантия-плащ пыльного цвета, высокий рост и широкие плечи, шоколадные волосы, светлая кожа и тёпло-карие глаза, в которые я не способна подолгу смотреть – Стейнмунн Рокетт.