Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 15)
— Так ведь не за столом же, дурочка.
Она права.
— Нет, но если бы мадам увидела, она бы попросила их покинуть ее дом?
— Ага, как же. Он для этого слишком хитрый. Они показывают свои сосиски только беззащитным перепуганным служанкам.
— А как же бедная миссис Мартин? — спрашиваю я, внезапно почувствовав острую жалость к жене полковника, вынужденной сидеть рядом, пока он играет в свои грязные игры.
— Никакая она не бедная, — фыркает Хэтти.
— Почему же она не положит этому конец? — удивленно спрашиваю я, думая, как мы с папой привязывали маму, чтобы та не раздевалась на людях.
Теперь ее заперли в сумасшедшем доме, а полковник Мартин наслаждается жизнью и ездит на воды с джентльменами и дамами из Лондона.
— Ей удобно закрывать на это глаза. Как бы то ни было, теперь я буду им прислуживать.
Она поднимается и вздыхает, внезапно утратив весь свой задор. Я спрашиваю, как она собирается проучить полковника.
Она подносит палец к губам:
— Я не могу тебе сказать, но у меня есть план, так что ничего не бойся.
Она наклоняется и обнимает меня. От этого незначительного проявления дружелюбия я мигом забываю о полковнике. Вернувшись на кухню с виноградными листьями, я непроизвольно улыбаюсь.
— Я вижу, прогулка в саду подняла тебе настроение, — с улыбкой замечает мисс Элиза.
Не зная, что ей ответить, я растягиваю губы в улыбке и киваю, думая про себя: у меня есть подруга… подруга… и я больше не буду прислуживать за столом!
— Полковник с супругой попросили кофе, и готовить его будешь ты, — объявляет мисс Элиза. — Обжарь кофейные ягоды в сотейнике над огнем, постоянно помешивая.
Я никогда не видела кофейных ягод, а у мисс Элизы их целая банка. Когда они поджариваются, кухню наполняет чудесный аромат — густой и темный. Затем она мелет их в специальной мельнице, и мне до смерти хочется попробовать эти странные плоды, благоухающие лесом, кожей и медом. И чем-то еще… по-моему, лесными орехами, которые собирала и колола камнями мама.
Все это время мисс Элиза рассказывает мне, как обидно, что в Англии никто не умеет готовить кофе.
— Нет смысла покупать дешевые ягоды… А обжаривать и молоть их нужно перед самым приготовлением.
Она в последний раз поворачивает ручку мельницы и добавляет, будто вспомнив:
— Молоко должно быть горячим, а сливки — самыми свежими и холодными.
От воспоминаний о маме, коловшей лесные орехи, меня отвлекает Хэтти, которая пришла за кофейником. Она многозначительно мне подмигивает и исчезает в водовороте хлопающих дверей и пара, и меня охватывает волнение: что она задумала? Я мою сотейник, а мисс Элиза наливает немного густой коричневой жидкости в фарфоровую чашечку — крошечную, не больше моего мизинца. Медленно размешивая напиток, она спрашивает:
— Как ты думаешь, чем месье Сойер начиняет голубей?
Я задумываюсь. Надо было получше расспрашивать Джека в его прошлый приезд.
— По-моему, обычным сливочным маслом, — говорю наконец я.
Она улыбается мне той своей улыбкой, от которой начинает казаться, что я иду по мягким розовым облакам.
— Я обваляю кусочки свежего масла в кайенском перце. Или можно нафаршировать их мелкими грибочками и сделать грибной соус. Наверное, подадим их на хрустящем кресс-салате.
Я никогда не могу понять, со мной она говорит или сама с собой, но на всякий случай киваю. Уже допивая кофе, она замечает мой взгляд и говорит:
— Хочешь глоточек?
Я тут же вспоминаю миссис Торп. «Знай свое место… знай свое место». И выкидываю ее из головы.
— Да, спасибо, мисс.
Она двигает ко мне фарфоровую чашечку и смотрит, как я пробую.
Горечь, сладость, легкая зернистость. Я задумываюсь, как должна выглядеть кофейня. Джентльмены в цветных чулках, шуршание газет, запах трубочного табака, умные разговоры и книги. Джек рассказывал мне о кофейнях и театрах, о каретах с благородными дамами и джентльменами, мчащих по улицам Лондона. Мои мысли несутся быстрее этих карет.
— О чем ты думаешь? — спрашивает мисс Элиза.
Я рассказываю ей, что представила себе кофейню. Она улыбается и говорит своим переливающимся голосом:
— Давай посмотрим, понравится ли наш кофе полковнику. Он из Лондона, а значит, привык к самому лучшему.
А я думаю: интересно, не размахивает ли он прямо сейчас своей сосиской с каштанчиками перед лицом Хэтти. Затем вспоминаю о миссис Мартин, которая должна сидеть и притворяться, что ни о чем не ведает. Что-то неприятно ворочается у меня в животе.
Вернувшись на кухню с кофейником, Хэтти сообщает, что полковник передает благодарность шеф-повару, и мисс Элиза от радости делает несколько изящных па вокруг стола.
Позже, относя золу под кусты черной смородины, я прохожу мимо полковника и его супруги, которые садятся в закрытый экипаж. Глядя на ее пышный круп, исчезающий в недрах кареты, я задумываюсь, чувствует ли миссис Мартин такой же стыд, как я, когда мама раздевалась на улице, испытывает ли ту же беспомощность, зная, что не может остановить своего мужа. «Что бы посоветовал ей викарий Торп?» — думаю я. Устроившись на подушках, она поворачивает голову к окну и видит, как я стою в кустах, а мне в лицо летит пепел. Она бросает на меня злобный взгляд, брезгливо кривит губы и отворачивается. А я чувствую себя маленькой и презренной.
Я вспоминаю вкус кофе, приготовленного мисс Элизой, и хорошее настроение возвращается. «Неправильно сказал Джек, что Бог — в корочке хлеба. Бог — в глотке кофе», — кощунственно думаю я.
Глава 15
Элиза
Компот из тернослив с густым кремом
Получив письмо, я сую его за корсаж, завязываю шляпку и сообщаю Энн, что иду собирать терносливы. Я не могу открыть его под любопытным, уничижительным маминым взглядом или на глазах у Хэтти, всюду сующей свой нос. Кроме того, я хочу открыть его на природе, чтобы свидетелями этого торжественного момента стали одни лишь вьюрки. Ведь это момент истины. Если стихотворение примут, я буду продолжать и, возможно, все-таки стану профессиональной поэтессой. Если нет, моя поэтическая карьера закончена.
Наконец Бордайк-хаус скрывается из виду, городок с мельницами, сыромятнями и кирпичными фабриками остается позади. Я разрываю конверт и пробегаю глазами несколько строчек.
Я поднимаю голову к небу и восторженно кричу:
— Да! Да! Да!
Потревоженный голубь хлопает крыльями и взлетает в воздух, точно поднятый силой моего голоса. Оглядев лесную тропинку, я не нахожу в поле зрения ни единой души и громко декламирую:
— Я — поэт!
Мои слова так весомы и осязаемы, что, кажется, я могу протянуть руку и извлечь их из воздуха. Над живой изгородью взлетают зяблики, и в их чириканье я слышу эхо своего голоса. Я поэт… поэт… поэт!
Я иду пружинистой, танцующей походкой, точно шагаю по взбитой меренге. Очаровательное. Написанное мною стихотворение признали очаровательным. Через некоторое время мое ликование утихает, и я перечитываю письмо вновь. Неизвестная леди? Девичья фамилия? Имя мужа? Э. Актон. Эрнест… Эдмунд… Эдвард… Эдгар. Может быть, взять имя брата, Эдгар Актон? Во мне вспыхивает негодование. Почему я должна прятаться за вымышленным именем, принижая себя?
— Элиза Актон, — решительно произношу я.
Моим словам громко вторит дружный хор зябликов… Я поэт… поэт… поэт.
Возвратившись на кухню, я не в силах держать язык за зубами. Я иду в буфетную, где Энн скоблит котлы и кастрюли, и ставлю корзинку с терносливами возле раковины.
— Энн, ты любишь стихи?
Она моргает, берет из ведра новую горсть песка и начинает чистить рыбный котел.
— У меня не было времени на стихи.
— Конечно-конечно, — торопливо соглашаюсь я. — А хотела бы почитать?
— Почитать стихи, мисс? — повторяет она, будто не может взять в толк, чего я от нее хочу.
— Я получила добрую весть.
Я замолкаю, набираясь храбрости сказать это вслух другому человеческому существу. И вдруг слова вылетают сами по себе:
— Я поэтесса!
— Вы, мисс? Поэтесса?
Она произносит это с таким благоговением, что я готова упасть к ее ногам, только она стоит в луже холодной воды, блестящей от жира.
— Ежегодник «Реликвия» хочет напечатать мое стихотворение.
В моем голосе звучит горделивая нотка, и я ничего не могу с этим поделать.