Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 13)

Время от времени появляется мадам и передает слова благодарности от постояльцев. Нас с мисс Элизой распирает от гордости. Всего один раз пирог с почками возвращается наполовину недоеденным. Мисс Элиза видит, что я пожираю его глазами, истекая слюной.

— Можешь съесть, если хочешь, — говорит она, двигая ко мне пирог.

Сочная мясная начинка с розмарином, костным мозгом и желе из красной смородины — такая вкуснятина, что я забываю обо всем на свете. После у меня начинаются колики в желудке. И живот вздувается. Нельзя так жадничать с едой.

Однажды вечером я собираю в кастрюльку очистки для бульона, как вдруг вбегает мадам.

— Хэтти заболела. Энн, сходи в столовую и узнай, все ли в порядке у постояльцев. Ах, Элиза, нам катастрофически не хватает прислуги. Это никуда не годится!

— Надень шлепанцы Хэтти и чистый передник, — говорит мне мисс Элиза. — Ступай в столовую и предложи полковнику и миссис Мартин воды. Да осторожно, не пролей.

Она вставляет в вырез моего платья веточку лаванды, чтобы замаскировать кухонный запах, и взмахом руки выпроваживает из комнаты.

Делать нечего — я иду в столовую, хотя мне не по себе. Круглый стол, за которым восседают полковник и миссис Мартин, покрыт белой льняной скатертью и уставлен тяжелыми серебряными приборами, бокалами разной величины и формы, полосатыми салфетками. В самом центре стоят крошечная тарелочка с зубочистками и какие-то серебряные графинчики. Миссис Мартин косится на меня с таким видом, точно подозревает в намерении украсть ее драгоценности, затем начинает внимательно рассматривать свои руки. Полковник Мартин меряет меня взглядом, будто собирается сшить мне новое платье.

Меня не учили разговаривать с жильцами. Я просто беру кувшин и спрашиваю:

— Воды?

Я произношу это слишком резким тоном, поскольку меня озадачили выстроившиеся за каждой тарелкой бокалы. Какие из них для воды, а какие для вина? Миссис Мартин делает вид, что не слышит, и продолжает разглядывать ногти. На мое счастье, полковник указывает на простой бокал с гладкими стенками и благодушно кивает. Будто знает, что я впервые вышла к гостям. Я начинаю наливать воду, очень медленно и осторожно. И вдруг замираю. Что-то движется по моей ноге и сжимает бедро. Я стою, не шевелясь, сердце выскакивает из груди, рука сжимает ручку кувшина, дрожащего над графинчиками с маслом и уксусом. Голос в голове говорит, что надо отойти в сторону, обойти вокруг стола и налить воды миссис Мартин. Но я этого не делаю. Потому что другой голос в другой части головы говорит, что нельзя никого обижать, нельзя оскорблять чувства наших жильцов. Меня выручает полковник.

— До краев, девица. До краев!

Он указывает пухлой рукой с прожилками вен на бокал. Его вторая рука — а это его рука! — остается у меня на бедре. Пальцы ослабили хватку, и я думаю, не случайность ли это. Может, он сделал это бессознательно. Наверное, надо просто стряхнуть эту руку, как надоедливое насекомое, как собака — блоху; он поймет, смутится и вернет руку на колени.

Моя рука с кувшином дрожит, на самом деле я вся трясусь, как водная гладь от порыва свежего ветра, и стараюсь лить медленно, не отрывая взгляда от носика, держа его точно над бокалом, несмотря на дрожь.

Внезапно я вновь чувствую его прикосновение. Рука крадется вверх по моей ноге и гладит ягодицы. Затем он щипает меня так сильно, что кувшин вздрагивает, и вода льется прямо на стол. Все происходит так быстро: онемевшие от страха руки, стук сердца, спорящие в голове голоса, что я полностью теряю самообладание и стою, оглохшая и онемевшая, точно соляной столб, а вода льется на лучшую скатерть моей хозяйки.

— Ах, неуклюжая девчонка!

Миссис Мартин поднимает на меня пронзительный взгляд.

— Ну-ну, успокойся, Джейн, — увещевает ее полковник Мартин, чья блудливая рука, как ни в чем не бывало поглаживает бакенбарды. — Видимо, она новенькая.

Он вынимает из-за воротника салфетку и промокает воду, а затем машет мне и просит принести новую салфетку.

Я стою, как истукан. Голос в голове подсказывает, что надо извиниться, а рот не открывается.

— Пошевеливайся, девчонка! Принеси чистую салфетку! — немедленно приводит меня в чувство визгливый окрик миссис Мартин.

Я выхватываю у полковника салфетку и бросаюсь к бельевому шкафу.

Когда я возвращаюсь в столовую, мадам беседует с миссис Мартин о погоде. Только бы хозяйка не заметила влажную скатерть! К счастью, она поспешно удаляется в погреб за вином. Я делаю неловкий книксен и протягиваю полковнику Мартину новую салфетку. Он указывает на свой воротник, чтобы я заправила ее сама, и выпрямляется за столом, а я непослушными пальцами встряхиваю салфетку. Держа ее на вытянутых руках, я пытаюсь засунуть уголок ему за воротник, на ощупь, как слепец, в ожидании его руки у себя на ноге. Но его руки чинно лежат на коленях, я решаюсь придвинуться ближе и наконец заталкиваю уголок салфетки под воротник. Его шея под моими пальцами красная, горячая и рыхлая. Когда салфетка наконец водружена на место и я уже начинаю отходить от полковника, то замечаю краешком глаза нечто необычное. Его мужское достоинство высунуто из штанов и торчит вверх розовым столбиком. Я отшатываюсь, залившись краской.

В этот момент возвращается мадам с бутылкой вина. Полковник Мартин непринужденно вытаскивает салфетку из-за воротника и опускает на колени.

— Это новенькая? — кивает он на меня.

Я трясусь как осиновый лист. Что, если он нажалуется? Что, если хозяйка увидит мокрое пятно на своей лучшей скатерти? Миссис Мартин сверлит меня злыми глазами-бусинами.

— Энн обычно работает в буфетной, полковник, — поясняет миссис Актон. — А сегодня другая девушка, которая всегда прислуживает за столом, приболела. Надеюсь, Энн не причинила вам беспокойства? Вы всем довольны?

— Да, более чем, — отвечает полковник.

— Я принесу графин, — говорит мадам и уходит, оставив меня наедине с ужасным полковником и его странной женой.

Полковник велит мне подойти.

Я двигаюсь очень осторожно, ведь теперь я знаю, отчего заболела Хэтти.

— У меня салфетка упала, а подагра не дает нагнуться. Ты не могла бы…

Он указывает на смятую салфетку под столом. Я бросаю взгляд на миссис Мартин, но та уставилась в окно.

Я становлюсь на колени, поднимаю салфетку, стараясь смотреть прямо на нее. Встаю, бросаю салфетку ему на колени и убегаю на кухню.

Глава 13

Элиза

Жареные голуби в виноградных листьях

Я просыпаюсь с первыми лучами солнца и широко распахиваю глаза. Я не сразу понимаю, почему так бурлит кровь. Затем вспоминаю вечер накануне, ознаменовавшийся самым успешным обедом с начала моей кулинарной деятельности. Полковник с женой не оставили на тарелках ни крошки, вымакали кусочками хлеба телячью подливку и попросили по второй порции пудинга с изюмом. Полковник удовлетворенно почмокал губами и объявил мой соус с мадерой лучшим винным соусом, который он пробовал в своей жизни со сладким пудингом. Мне это известно со слов матери, которая крутилась под дверью столовой и подслушивала.

Я с улыбкой потягиваюсь. Я не стала говорить маме, что соус — мое изобретение. Апельсиновая цедра, дополнительный желток, мелкие штрихи, придавшие ему такую выразительность. Энн предложила добавить мускатный орех и оказалась права. Он придал соусу глубины и пряной сладости…

Шафранные лучи солнца пробиваются сквозь ставни и падают полосками на подоконник. На мгновение я ощущаю необъяснимое счастье, небывалую легкость птицы, парящей в воздухе. Мои рецепты имеют успех. Я умею готовить не хуже, чем писать. Стихи, что я послала в «Реликвию», — лучшее из мною написанного. Я думала, что кухня станет мне тюрьмой, а она приносит вдохновение, которого я до сих пор не знала. Даже плохие рецепты из чужих поваренных книг вдохновляют меня, помогая создавать новые блюда. Я напоминаю себе собаку, которая находит замерзшего человека, провалившегося под снег, и отогревает своим теплым дыханием.

А какая это радость — сочинять рецепты, которые поют! Я вновь улыбаюсь, подумав, не начать ли писать стихи о приготовлении пищи, о еде. Нет, это бесполезно. Мистер Лонгман рассмеется мне в лицо. Так и слышу, как он заявляет: «Нет, нет и еще раз нет… Стихи — вместилище нежных чувств… На кухне нет места нежным чувствам, мисс Актон…»

Как глупо устроен мир — женщина не должна признавать, что получает удовольствие от еды. Накрывать на стол — пожалуйста. Но при этом ничего не чувствовать. Она должна есть — хотя бы для того, чтобы жить, но не выказывать при этом никакого удовольствия. Для нас, слабого пола, пища должна играть чисто функциональную роль.

Эти мысли возвращают меня к нашим жильцам. Чем я буду угощать сегодня полковника и его вечно недовольную жену? Я приготовлю голубей. А на гарнир — нежный зеленый горошек, ароматный, как цветы. Последний в этом сезоне. И самый мелкий картофель, что смогу найти — припустить, полить маслом и посыпать крупной солью. Я потягиваюсь под одеялом и вновь чувствую себя птицей, парящей в небесах, ласточкой на крыле. «Я живу, живу, живу!» — поет птица.

Я встаю, поднимаю жалюзи и впускаю солнце. Внезапно у меня появляется желание наполнить комнату осенью: плодами шиповника, алыми и золотыми листьями, последней яркой зеленью года. А потом я осматриваюсь по сторонам, и радость бесследно испаряется. Педантичная, холодная пустота комнаты напоминает о том, что здесь живет старая дева, которой остается лишь признать себя неудачницей. В ушах звучит противный укоряющий голос. «Твои стихи, вся эта писанина… тщеславие, гордыня, нескромность». Несомненно, мои стихи вернутся сегодня же… «Самозванка… самозванка»… Мне вновь подрезали крылья. Наказали за то, что я жажду известности.