Anna – Лепестки на волнах (страница 68)
Диего встряхнул головой, отбрасывая упавшую на глаза волнистую прядь волос.
– Вся наша фамильная серьезность досталась тебе, братец.
– Повеса, – беззлобно проворчал Мигель. – Но я слышал, что и ты отличился в стычках с буканьерами на западе Эспаньолы.
– Этот сброд? – презрительно скривил губы Диего. – Не нужно особой доблести, чтобы истреблять их. Они подобны животным, а их женщины…
– Только не говори, что тебя прельстили их женщины!
Диего захохотал:
– Не скажу. Они столь же несговорчивы, сколь безобразны. О! – он кивнул на лежащую на рундуке гитару с темным грифом и богато украшенным корпусом. – Все еще слагаешь серенады?
– Иногда, – уклончиво ответил Мигель.
– Не одолжишь мне на сегодняшний вечер?
– Диего, стены, окружающие дом де Вильянуэва, высоки, а сторожа злы.
В голосе старшего брата отчетливо слышалась тревога, но Диего беспечно рассмеялся:
– Огонь страсти сжигает все преграды на своем пути.
– Смотри, как бы этот огонь не припек тебе пятки. Сеньорита де Вильянуэва просватана за дона Сальвадора де Васкеса. Он не прощает обид. Да и ее отец шуток шутить не любит.
– Не впервой!
– Пеняй на себя, брат. Знай только, что мне бы очень не хотелось лицезреть твой труп с проломленной головой.
Диего отмахнулся:
– Не о чем беспокоится. В Кадисе не только у дома де Вильянуэва есть благоуханный сад. Лучше скажи, где ты остановился. Или ты и вовсе не сходишь со своего корабля?
– На площади Сан-Хуан, белый дом по правую сторону от церкви.
Мигеля разбудил громкий, лихорадочно-торопливый стук в дверь. Он выскочил из спальни и едва не столкнулся на лестнице со слугой: старый Густаво, шаркая, спускался вниз. В руках у него был мушкет времен войны во Фландрии. Из каморки под лестницей выглядывала заспанная перепуганная Марселина, кухарка.
Стук повторился, и Густаво крикнул, вскидывая мушкет:
– Терпение, терпение, мой добрый сеньор! Сейчас я вас привечу!
– Откройте! Во имя милосердия…
Мигель похолодел, узнав голос Диего.
– Убери мушкет, Густаво!
Он слетел по лестнице и, отодвинув засов, распахнул дверь. И едва успел подхватить брата, сползающего по стене дома.
– Ты ранен?! Густаво, лекаря!
– Не надо лекаря… – пробормотал Диего и обмяк в его руках.
Проявив неожиданную прыть, Густаво велел растерянно застывшей Марселине найти чистого полотна и согреть воды. Затем он помог Мигелю перенести Диего в спальню и устроить на кровати.
Роскошный камзол Диего превратился в лохмотья, немного выше колена правой ноги обнаружилась обильно кровившая рана: бедро было разорвано клыками необычайно крупной собаки. На руках имелись и другие укусы, поменьше.
Густаво много лет тянул солдатскую лямку, и, как и всякий солдат, был сведущ в ранах. Осмотрев Диего, он заявил, что, хвала Господу, бедренная артерия не задета и жизни молодого сеньора ничего не угрожает. Мигель склонен был с ним согласиться, поскольку в ином случае Диего истек бы кровью на месте.
Что-то ворча себе под нос, старый слуга ушел к себе. Мигель с тревогой и досадой смотрел на бесчувственного Диего, распростертого на кровати. Куда непутевый брат вляпался на этот раз? Или его занесло еще и поохотиться в Сьерра-Морене?
Вернулся Густаво, держа в руках круглую коробочку из желтоватого металла, внутри которой была странно пахнущая темная мазь.
– Что это? – подозрительно спросил Мигель.
– О, это снадобье творит чудеса! Не извольте беспокоится, мне его дал один монах. Святой человек, отшельник с горы Альмансор.
Мигель кивнул и вдруг спохватился:
– Надо проверить, нет ли крови на мостовой перед домом…
Однако, не успел он договорить, как за окнами громыхнуло, и по стеклам защелкали первые капли дождя.
– Впрочем, дождь скроет все следы. Моему брату везет, – Мигель хмыкнул безо всякого сочувствия, – хотя он того и не заслуживает.
Причитающая кухарка принесла наполненный горячей водой тазик и кусок полотна. Густаво пресек ее жалобы и отправил восвояси, молиться Пресвятой Деве за здравие молодого сеньора. Потом, смыв кровь с бедра Диего, стал наносить мазь.
Диего дернулся и простонал:
– Мигель…
Страх за брата уступил место злости:
– А, ты пришел в себя! И где это тебя так отделали?
– Чертов Вильянуэва… он держит у себя настоящих чудовищ… Я заколол двух собак своим кинжалом, но в доме поднялся переполох…
– Так все-таки ты залез к нему в дом?!
– А-а-а! – заорал Диего.
– Терпи! – прикрикнул на него Мигель. – Ты и в самом деле болван! Тебя кто-то узнал?
– Нет… не думаю…
– Хорошо, если так. Как тебе удалось выбраться?
– Каталина… дала мне ключ от калитки…
– Бедная девушка. А что будет с ней, ты подумал?
Диего ничего не ответил, а Мигель, придя в еще большую ярость, прорычал:
– Ты обесчестил ее?!
– Нет! Мы только…
– Надеюсь, ты не врешь. Но если сеньорита де Вильянуэва назовет твое имя, твоя жизнь не будет стоить и песо.
– Каталина? Никогда… Но… твоя гитара… – виновато пробормотал Диего, корчась от боли под руками Густаво. – Она осталась там… Прости…
Мигель досадливо прикусил губу.
– Думаю, обойдется, – помолчав, сказал он. – Я, в отличии от тебя, не шлялся с ней по благоуханным садам Кадиса, а изготовивший ее мастер живет в Мадриде. – Потом он жестко усмехнулся: – В любом случае, как только встанешь на ноги, тебе придется уехать. Отправиться в новое паломничество, например. А еще лучше – вернуться на Эспаньолу.
– Я умею сражаться… и если дон Сальвадор вызовет меня…
– Не будь глупцом. Дон Сальвадор велит подстрелить тебя из засады. Как куропатку…
…Разве он недостаточно знал своего брата?
Диего, пылкий и упрямый; часто, слишком часто идущий на поводу своих желаний. Он без конца попадал в передряги, из которых выпутывался лишь чудом. Став старше, Диего, конечно, не в пример больше прислушивался к голосу разума, но не утратил присущей его натуре импульсивности.
Де Эспиноса вздохнул. Наверняка, он смог бы предотвратить очередное безрассудство брата, если бы остался на Пуэрто-Рико, но ему надо было спешить в Санто-Доминго. А потом… потом он мог лишь медленно сходить с ума от ненависти…
В конце аллеи показалась жена, и он почувствовал, что невольно улыбается.
Время оказалось милосердным к его Беатрис: ее походка была все так же легка, и в темных волосах почти не было серебра, вот только черты лица стали строже. Его жена, его сокровище… За какие же неведомые добродетели Небо ниспослало ему такой дар?