Анна Зимова – Елки зеленые! Весёлые новогодние истории, рассказанные классными классиками и классными современниками (страница 14)
В подвале Дома журналистов было очень светло и много музыки. Кругом были участники художественной самодеятельности. Один участник был художественнее другого.
Это были пластичные ребята и девушки из самодеятельного цирка. Они были все в блестках и купальниках. А некоторые были только в блестках, потому что купальники у них были незаметные, под цвет загара.
Они принесли огромное количество резиновых гирь. Мама взяла одну резиновую гирю и упала, потому что гиря была настоящая.
Там еще были певцы во фраках напрокат. Один певец, например, мог в своем фраке, как в дачном туалете, вертеться. Потому что такой большой был у него фрак. Но пел он прекрасно. Он пел известную арию «Не счесть алмазов каменных в пещерах…».
рисунок
А танцоров всяких танцев – украинских, испанских, молдаванских и цыганских – было столько, что они весь Дом журналистов заполнили от подвала до чердака. И все везде все репетировали. Одних кадрилей репетировалось три: подмосковная, подпсковская и подсанкт-петербургская.
Мамина аккомпаниаторша – менеджер по колготкам тетя Валя – так волновалась, что ноты с песнями вместо пригласительного пропуска на входе милиционеру отдала. А дежурный милиционер сам так волновался, что эти ноты вместо пропуска взял.
И вот режиссер Грамматиков, ответственный за концерт, закричал:
– Внимание, до начала трансляции осталось два часа! Начинаем прогон.
Прогон – это не тогда, когда прогоняют ненужных людей, а тогда, когда идет последняя репетиция.
Операторы схватились за камеры, осветители – за фонари, прозвучали фанфары, и концерт пошел. Вернее, не концерт, а репетиция концерта.
Песни сменялись гирями, гири – кадрилями, кадрили – художественным чтением. Маме дяди Фёдора было интересно и страшно.
И вот очередь дошла до нее. Ведущий программы, такой манекеноподобный гражданин Масленков, таким специально объявлятельным голосом говорит:
– Выступает продавец отдела женской галантереи и духов певица Римма Свекольникова.
(Мама из застенчивости свою первую фамилию назвала, еще допапину.)
– Что вы будете петь? – спрашивает маму манекеноподобный Масленков.
– Я буду петь казачью песню про ракитовый куст. Это любимая песня моего мужа.
– Но это же совсем не новогодняя песня, – говорит ведущий. – Она очень грустная.
– Да, – согласилась мама. – Но мой муж ее очень любит! И казаки тоже.
– Хорошо, – сказал ведущий. – Раз так, пойте. А кто вам будет аккомпанировать?
Мама ему прошептала на ухо. Он громко объявил:
– Аккомпанирует менеджер по колготкам из того же магазина Валентина Арбузова.
А Валентина Арбузова аккомпанировать не может – она ноты милиционеру отдала.
Пришлось номер мамы – песню про ракитовый куст – снять и временно заменить танцем народов Сибири.
Мама даже в сумочку полезла за платком – слезы утирать. Видит, в сумочке какой-то сверток лежит.
– Валя, – говорит она своему менеджеру по колготкам, – смотри. Мне кто-то в сумочку мину подложил!
Тут к маме режиссер Арифметиков подходит и говорит:
– Нам в нашей новогодней программе обойтись без казачьей песни никак нельзя. Казаки могут восстать. И тогда такое в стране начнется!!! Я вам выделю нашего лучшего пианиста Диму Петрова. Идите с ним репетируйте. Он без всяких нот любую музыку может играть. Его ноты только обижают.
И мама немедленно в репетиционный зал пошла.
Вся деревня была погружена в метель, в снег, в новогоднюю морозную ночь. Ни огонька. И только почта почтальона Печкина вся светилась с ног до головы.
Перед почтой стояла наряженная живая елка. На ней висело все, что можно было отнести к игрушкам: блестящие банки из-под пива, игрушки, сделанные из серебряной фольги, и конфеты.
Внутри стоял длинный стол, составленный из нескольких столов, покрытый зеленой скатертью.
Время приближалось к двенадцати.
Постепенно стягивались участники банкета: бабушка Евсевна с дедом Сергеем с горушки, дедушка Александр с бабушкой Сергевной из-за церкви. Все приходили в валенках, замотанные платками, со своими стульями и с горячими чугунками с едой.
Скоро и папа пришел, котел узбекского плова принес из гречневой крупы.
Ждали хромого гармониста Шуряйку с лесопилки. Все волновались: «Придет или не придет? Придет или не придет?»
Все-таки очень интересный человек: во-первых, гармонист, а во-вторых, негритянско-русской национальности.
Наконец он прихромал.
– Пришел! Ура!
Гармонист был очень коричневым и очень нервным. От застенчивости он все время играл на гармошке и смотрел в потолок.
Папа усадил всех за праздничный стол и сказал:
– Дорогие друзья простоквашинцы! Беритесь за бокалы с шампанским. Сейчас начнется самый торжественный момент. По телевизору будет петь наша мама, и наконец-то мы увидим… менеджера по колготкам.
Он хотел сказать: «Наконец-то мы увидим сюрприз, который она нам готовила», а сказал про менеджера.
Гости взялись за бокалы с шампанским. Они никогда не видели менеджеров по колготкам, и им очень было интересно узнать, что это такое.
По телевизору уже показывали подвал Дома журналистов и всех участников будущего концерта.
Как дядя Фёдор, Матроскин и папа ни всматривались, они не видели мамы Риммы.
Папа сразу приуныл: где это их мама?
И тогда он сказал:
– Дорогие гости, у меня грустное настроение. Давайте петь песни.
Все участники банкета как обрадуются! (Они не знали, куда руки, ноги девать, чем надо узбекский плов есть: вилками, ложками или половником, а тут им дело предложили.) Они все как запоют!
Но никто из них ни одной песни до конца не знал. И у них вот что получилось. Сначала Печкин запел:
Дальше он не знал, что там было, поэтому замолчал. Тут Евсевна с горушки начала:
Получилось, что в глухой степи расцветали яблони и груши и текла речка. Евсевна стала петь дальше:
– Выходила, песню заводила… – и, как назло, тоже забыла слова.
Тут уже дядя Фёдор запел: