Анна Зимова – Его величество эгоист (страница 8)

– Ставлю на ту, что с пятном!

– А я на рваную!

– Прекратите! – классная продиралась через толпу к дерущимся. Казанцева не отпускала волосы соперницы, крутила ей голову. Вика, оскалив от боли зубы, пыталась в свою очередь дотянуться до волос противницы. Наконец Вика добралась до светлых локонов, и в драке произошёл перелом. Казанцева взвыла и изо всех сил отшвырнула Вику от себя. Та приземлились бы, наверное, удачно, но помешал подол. Вика оступилась и стала заваливаться вбок. Классная распахнула было объятия, чтобы поймать её, но Вика влетела в стол. Инстинктивно схватилась за него. Вика балансировала какое-то время, но вот торт, помедлив секунду, соскользнул на пол, прямо на ноги классной…

Все ахнули.

Подхватив подол, Вика понеслась к выходу на всех парах. Я – за ней. Я хотел сказать, что все видели, что она не виновата, что это Казанцева её толкнула, но Вика на мои окрики не отзывалась. Я настиг её в гардеробе.

– Вика! Тебе не нужно уходить.

Она посмотрела на меня с изумлением, мол, ты что несёшь?

– Никто не обвинит тебя… Все видели…

– Да плевать на торт! Я просто не хочу в этом больше участвовать, неужели непонятно? Я ухожу.

Я вспомнил злые глаза Казанцевой, то, как алчно она хватала эти бумажные листья, будто от того, сколько она наберёт, зависела её дальнейшая судьба, и сказал:

– Я с тобой.

В эту короткую фразу я вложил довольно много: «Я провожу тебя до дома, если хочешь», «Я на твоей стороне», «Ты крутая», «Я считаю, что корона твоя по праву». Не знаю, что из этого считала Вика, потому что она просто коротко кивнула, и мы спешно сбежали из школы, пока не явилась погоня.

Я повёл Вику в тот вечер к ней домой, но так получилось, что мы шли туда несколько часов. Сперва просто бродили по улицам, чтобы отдышаться. Потом почему-то начали смеяться. И даже не спросили друг друга: «А ты почему хохочешь?» Просто стало весело. Прохожие на нас оглядывались: из-под Викиной куртки свисала, путаясь в ногах, широченная оборка, на голове сверкала в свете фонарей корона.

– Может, снимешь? – спросил я, но Вика сказала:

– Не могу.

– Понимаю, она досталась тебе нелегко.

– Нет. Я не могу её снять. Казанцева её клеем смазала, прикинь? – Тут уж мы стали хохотать так, что слёзы потекли.

Потом увидели рекламу нового фильма известной франшизы и хором произнесли: «Может, в кино?» У меня хватило денег на два билета, у Вики – на попкорн. И да, фильм нам не понравился. Через полчаса мы решили, что старине главному герою нужно отдохнуть, и снова смеялись, на этот раз над его потугами казаться таким же, как прежде.

Воспоминания о том вечере я бережно храню. Я никогда раньше не чувствовал себя так легко в компании девочки. Даже когда наши руки соприкасались в ведёрке с попкорном, даже когда Вика скинула туфли («Не могу больше, такие тесные»), не было неловкости. Я не мог поверить, что считал её холодной и стервозной. Я думал, она какой-то ларчик со сложной защитной системой из язвительности, внутри которого нетающий лёд. Но нет же никакой защиты, Вика просто такая и есть: колкая. Но живая. Но весёлая. Не всем же быть мягкими и плюшевыми.

Посетители с заднего ряда стали шикать на нас, мол, помолчите уже, или мы попросим вас вывести.

«Мы уйдём сами, – торжественно сказала Вика. – Из уважения к предыдущим фильмам». Из кинотеатра мы сбежали – опять смеясь.

На улице Вика вдруг спросила:

– Ты ведь понимаешь, чем закончился бал?

– Все ели торт с пола?

Но она была серьёзна.

– Все считают теперь, что мы будем встречаться, раз сбежали вместе. Напридумывали уже, наверное, всякого.

В тот момент всё могло бы пойти по-другому, спроси я: «А что такого? Слабо со мной встречаться?» Но я подыграл ей, пожал независимо плечами, мол, мы же так хорошо проводим время по-дружески, и плевать, что говорят.

И вот в парке, на скамейке, усыпанной жёлтыми листьями, я преподнёс Вике подарок, который никогда прежде не дарил ни одной девчонке. Шикарное кольцо. Я сплёл его из кусочка проволоки. Вика сосредоточенно выискивала в ведёрке оставшиеся белые попкорнины, когда я вдруг встал перед ней на одно колено:

– Вика… Я должен тебя спросить…

Она вскинула брови под самую корону.

– Будь моим другом?

Она… нахмурилась.

– Извини, но я так не могу.

И, глядя в моё наверняка обалдевшее лицо, добавила:

– Серьёзно? Другу – и кольцо без камня? Ты за кого меня принимаешь?

Она покопалась в ведёрке, отыскала нераскрывшееся зёрнышко и вставила его в кольцо:

– Ну вот, совсем другое дело.

Так мы с Викой стали друзьями – официально, подтвердив свои намерения ненастоящим кольцом. Может, всё могло бы начаться по-другому, но началось так. Мы по-детски пафосно пообещали друг другу дружить. И несмотря на все моменты, когда можно было бы нарушить это обещание, мы долго хранили его. Вскоре мы стали дружить уже вчетвером: я, Вика, Яша и Наташа, – и нашей компании завидовали все, вот только попасть в неё больше никто не смог. Мысли о какой-то там «влюблённости»… Это казалось даже чем-то оскорбительным на фоне такого крепкого союза.

На следующий день мы явились в школу невыспавшиеся, но весёлые. От Вики слегка попахивало растворителем, корону она всё же сняла… И ничего ей за тот торт не было, потому что в классе все уже переключились на другую новость: после драки на полу были обнаружены бюллетени для голосования и в каждом было вписано имя «Юля Казанцева».

Они вывалились из кармана Казанцевой: королева-то решила подстраховаться. Я-то думал, она способна на большее, чем фальсификация голосов.

Вика

Консилер, с помощью которого я попыталась сотворить то же чудо, что и Наташа, в моих руках превратился в какую-то бесполезную массу. Всё, чего я достигла: красные участки стали жёлтыми. Припудривая это безобразие, я малодушно подумала, не стоит ли и сегодня сказаться больной. Но в моей собственной улыбке на коробочке зубной пасты, которую я положила на столик для мотивации, теперь мне почудился упрёк: нет, Вика, больше тянуть нельзя. Нужно пойти в школу и явить одноклассникам своё истинное лицо, пусть и пятнистое, но решительное. Чем дольше ты отсиживаешься дома, тем больше те, кто злорадствует, убеждаются, что ты морально раздавлена.

Утром после проклятой вечеринки в караоке я с трудом разлепила глаза. Ещё бы, подумала я, чего ты хочешь, после того как проплакала полночи. Первая мысль была: в школу не пойду. После того, что Макс вчера произнёс, я просто не смогу посмотреть ребятам в глаза. Если, чтобы получить справку от врача, мне придётся сломать себе что-нибудь или принять яд, я это сделаю. В тот момент я ещё не знала, что моё пожелание будет скоро в точности исполнено.

Макс и Яша уехали вчера на одной машине скорой. Яша, с разбитым лицом, хорохорился и явно переигрывал, и доктор рявкнул, что нужно убедиться, что нет сотрясения. Осмотрев ногу Макса, врач даже ничего говорить не стал, только выпустил шумно воздух через сложенные дудочкой губы. Мать Максима плакала. Я поняла: дело швах. Доктор молча кивнул своему напарнику, они подхватили Макса под руки, и он попрыгал на одной ноге через почтительно расступавшийся перед ним коридор из людей, мать замыкала шествие.

К тому моменту в зале было не протолкнуться: приехали скорая, полиция и родители всех моих одноклассников, «вовлечённых в конфликт». Сержант беседовал в сторонке с отцами Макса и Мирона. Я вжалась в стену, мечтая стать пятном на ней. Когда я стояла на сцене в компании Лисаченко, я думала лишь об одном: «Господи, пусть произойдёт что-то, что заставит всех позабыть о том, что сказал Макс. Пусть у всех волшебным образом сотрёт память. Теперь, когда все суетились вокруг Макса и Яши, я поняла: мои молитвы сбылись. В тот момент уж, конечно, никто не думал больше про то, как Макс обошёлся со мной, все испуганно таращились на окровавленного Яшу, на докторов и полицейских. Моя молитва была услышана и исполнена, но я не хотела, чтобы это произошло такой ценой. Это я всё затеяла, я всех собрала. Когда Макс уходил, точнее упрыгивал, я не смогла поднять глаза на его лицо. Наташа написала в два часа ночи, что и Макс, и Яша находятся в городской больнице номер пятнадцать «в удовлетворительном состоянии». Я не ответила. И Максу я не написала, чтобы поинтересоваться, как он там. Он тоже ничего мне не прислал.

Встала, запихнула красное платье, валявшееся на полу, в шкаф – никогда больше не смогу его надеть. С трудом дошла до ванной. Её оккупировал Кирюша. Я постучала. Он открыл дверь – и вскрикнул. Из зеркала на меня глянуло чужое лицо. Красное, распухшее, рыхлое, глаза – два переваренных пельменя.

Мама, прибежав на мои крики, ахнула, стала сразу же звонить в скорую. Я сказала: не надо, но кто бы меня послушал? В ожидании врачей я села на кровать и застыла. Мама гладила меня по плечу, и вдруг я поняла: чешется. Всё тело зудит. Стала скрестись. Когда в квартиру вошли врачи, всё лицо и грудь были уже покрыты красными бляшками, которые пробивались наружу мухоморами. Я плакала, и от слёз щипало лицо, которое на глазах превращалось в одну сплошную рану. Две докторши, румяные крепкие девушки, переглянулись со странными лицами. С таким же выражением вчера доктор осматривал ногу Макса.

– Чего сидите? – сказала одна. – Собирайтесь.

В тот момент я испугалась не того, что меня сейчас в первый раз в жизни увезёт скорая, а того, что она доставит меня в пятнадцатую городскую больницу, где я могу столкнуться с Максом. Но меня доставили в другую. Доктор, который нас принял, был какой-то иссушенный, как вяленая рыба, с пронзительными чёрными глазами. Молча поманил нас в смотровую, так же молча ткнул пальцем в кушетку. Я легла, оттянула футболку, но он махнул: снимай. И снова это выражение лица, будто всё пропало…