Анна Ёрм – Саги огненных птиц (страница 12)

На губах Ингрид показалась едва заметная улыбка.

– Вот дед твой вырезал узоры на этой двери. – Хаук коснулся шершавой рукой резьбы на дереве, погладил ласково изображённого на ней змея, как домашнего кота. – Я же так и не смог научиться, но, видимо, не стоило мне грустить об этом, так как его талант достался тебе.

Он отпил из кружки, обжёгся и отставил пока отвар.

– Ты смотришь на мир его глазами. Ясными и бесстрастными. А потому подмечаешь в нём каждую мелочь.

Ингрид кинула быстрый взгляд на отца. Хаука на краткий миг бросило из жара в холод от её взора, и он закивал, довольный.

– Да-да! Этими самыми глазами. Точно как у твоего деда! – Он снова кивнул. – Взгляд у него был такой же: грозный, холодный, гордый. Но в то же время мудрый. Всё обо всех отец мой знал наперёд, точно сейды были ему знакомы, но был он обычным человеком, как и мы с тобой.

Ингрид опустила ресницы.

– Скажи-ка, дочь, что ты не пошла за Ольгира? Он не обманывал, будто осыплет тебя серебром и золотом. Скажи, увидела в нём что-то недоброе?

Ингрид вздохнула и отложила нож. Она совершенно не понимала, как рассказать отцу о том, что произошло на переправе. Ей было стыдно и страшно, будто в том была её вина.

– Он… – Она помедлила, взвешивая все слова, что приходили на ум, в попытке отыскать нужные. – Он нехороший человек.

– Вот как. Это ты поняла, когда познакомилась с ним тогда?

– Да.

– Я верю тебе, – изрёк Хаук. – Все мы нехорошие люди, просто кто-то может это побороть, дабы не навредить ближнему, или хотя бы спрятать, чтобы на глаза не попадалось, а кто-то – нет.

Плечи Ингрид дрогнули.

– Не думаю, что он опасен для нас. Твой отказ видели лишь его преданные псы, а потому он не захочет возвращаться сюда, чтобы не бередить рану на своём самолюбии. Забудет про нас и отстанет. Я бы предпочёл забыть.

– Я бы не забыла такое, – прошептала Ингрид, но Хаук её уже не слышал. Он ушёл в глубь дома, шумно отпивая горячий отвар. – Я бы отомстила.

Ливень закончился скоро, как и предрекала Ингрид. Она обернулась, чтобы сообщить о том отцу, но он уснул. Ингрид смолчала.

Показался край чистого, умытого неба, блеснуло солнце, и туча против его света окрасилась густой чёрной краской. Грозы ещё громыхали, и Ингрид с упоительной дрожью во всём теле слушала их, переплетая косы лентой. Наконец она выскочила из дому, тихонько прикрыв дверь. Вырезанного перевёртыша Ингрид взяла с собой.

Её босые ступни утопали в сырой траве. Она ёжилась от холодка, но ощущение это было приятным. Взобравшись на холм, она сбежала с него, и ноги несло всё дальше и дальше от дома, от частокола. Река бежала вместе с ней по левую руку. Но вскоре их пути разошлись, и Ингрид свернула на тонкую тропку в лес.

Тот встретил её упоительным запахом сырости и недавней грозы. Под ногами расстилался ковёр из мха и черничных листьев. Ягоды ещё были светлые, незрелые, но кое-где уже попадались тёмные и спелые. Ингрид опустилась к земле и принялась собирать их в пригоршню, одну клала в рот, а три складывала в ладонь, и вскоре набралось с горкой. Она улыбнулась, довольная, и пошла дальше по тропе, неся перед собой в сомкнутых ладонях спелые ягоды. Тёмный сок их измазал её пальцы.

Наконец она вышла к Старому месту. По крайней мере, так называл его Хаук. На круглой поляне стояло два покосившихся столба со страшными лицами – что-то похожее как раз и вырезала Ингрид. Вокруг них были разбросаны светлые камни, почти не тронутые мхом, но испещрённые тонкими рунными символами. Ингрид остановилась напротив столбов и высыпала ягоды на камень с выбитым в нём жёлобом. Наверное, прежде здесь лилась жертвенная кровь, но теперь капал сок спелой черники. Ингрид медленно приблизилась к столбам и прошла меж ними.

Откуда ни возьмись налетел холодный ветер, срывая капли дождя с листвы. Ингрид замерла, прислушиваясь к себе. Её нутро охотно отозвалось ветру, будто хотело сорваться и полететь вслед за ним. Ингрид стала промеж столбов и принялась расплетать косы. Лента взвилась прочь за ветром и оплела еловую веточку. Вторая лента полетела за ней следом, но Ингрид поймала её на ветру и обвязала ею один из столбов. Под другой столб она поставила вырезанного перевёртыша.

Ингрид захотелось петь, но она не знала подходящих песен. Как много слов ведал её отец, и как умело складывал он их в причудливые образы, не то что она. Уж он-то сочинил бы на ходу нужную песнь. В голове билась лишь та бессловесная мелодия, похожая на раскаты грома, что он играл, покуда шёл дождь.

– Что бы тебе такого спеть, – прошептала Ингрид, бесстрашно заглядывая в глаза деревянному столбу.

Так и не отыскав нужных слов, она принялась напевать мелодию, слегка пританцовывая. Она закрутилась вокруг своей оси, продолжая расплетать чёрные волосы. Ей было спокойно и легко.

Продолжая напевать, она взобралась на один из камней, тот оказался скользким, но она устояла. Перепрыгнула с одного на другой, с него на третий, проходя полный круг. Вновь заморосил дождь, но лёгкий, слабый. Это было похоже на немощные отголоски того великого ливня, что прошёл ранее. Ингрид остановилась и осмотрелась; кругом неё поднимался туман. Она спустилась с камня и прошла ещё один круг, пританцовывая и гордо взмахивая волосами. Дождь усиливался, выемка с ягодами в камне наполнилась водой. Ингрид улыбнулась, подняла голову и подставила лицо под струи дождя. Ей было трудно открыть глаза – их заливала вода. Веки вздрагивали от попадающих на них капель, и всё тело её дрожало от внутреннего смеха, глухо звенящего, и бодрящего горячего холода.

Вновь прогремела гроза. Её белые тени скользнули над кромкой леса далеко за рекой. Гул грома усиливался. Его раскаты были неблизко и сливались в одну дремучую и дикую музыку, похожую на шум барабанов. Вот он, бог – бьёт ладонями по серой натянутой земле, а перстни его высекают белые искры небесного пожара.

Ингрид слушала эту музыку, и тело её напитывалось гулом грома – сердце отказывалось биться привычно и часто, замедлялось, и удары его приходились на удары мощных ладоней по земной коже барабана. И тут, точно испытывая её, инструмент бога умолк и перстни перестали сверкать серебром. Сердце, не чувствуя боле поддержки, неуверенно стукнуло в груди раз-другой, а потом разогналось, забилось белкой, но хотелось, чтобы и оно умолкло до тех пор, пока снова не возобновит бог свою игру.

И в этой звучной тишине шуршащего и шепчущегося дождя Ингрид услышала посторонние звуки и, утерев рукавом воду с лица, обернулась. Всё тело её напряглось в ожидании. Она вперила зоркие глаза во мрак, но сумрак и туман никак не хотели выдавать непрошеного гостя. Наконец из темноты показались очертания белого коня, и дух Ингрид радостно взвился.

– Белая Грива, – радостно прошептала она и подалась коню навстречу.

Но стоило сделать несколько шагов, как Ингрид увидела, что лошадь под уздцы вёл невысокий человек и что рогов у коня вовсе не было. Ингрид накрыла с головой тревога. Она юркнула за столб и прижалась к нему, пытаясь стать его тенью.

– Эй, – окликнул знакомый голос. – Можешь не прятаться. Я видел тебя.

Это был Ольгир. Душа у Ингрид ушла в пятки. Она слышала, как он остановился недалеко от круга, привязал к дереву своего коня, и теперь осторожно, почти бесшумно подходил к камням. Остановился, увидев в жёлобе ягоды, нахмурился и, достав из сумы свёрток, положил к чернике ломтик сухого хлеба. Ольгир не знал, верно ли проводит этот обряд, но всем телом и духом ощутил, что этого камни и столбы ждут от него. Несмело и даже пугливо он вошёл в круг.

От Ингрид это не утаилось. Она вышла из тени и вперила взгляд в Ольгира. В тот же миг дом воздуха раскололся пополам от грозы, и белая молния целиком высветила Ингрид, объятую тёмным коконом волос. Она стояла промеж двух истуканов и казалась третьим столбом, если не старым богом, то уж точно могущественным божеством. Ей не были страшны ни ветер, ни дождь, ни пронизывающий холод. В глазах её нарастала, накатывала волной тугая грозовая ярость.

Ольгир замер под её тяжёлым взглядом. Его рука сама собой потянулась к оберегу на шее. В прошлый раз река защитила свою невесту, теперь же на её стороне были старые боги.

– Зачем ты сюда пришёл? – Её ледяной голос был громче раскатов грома.

Ольгир медлил с ответом. Ингрид не могла рассмотреть его лицо, скрытое в тени худа. Отчётливо ей было видно лишь плотно сомкнутые губы, и на них не играла привычная ухмылка.

– Я пришёл к тебе, – наконец ответил Ольгир и приподнял лицо. Их глаза встретились.

– Зачем? – настойчиво повторила Ингрид.

На это Ольгир никак не мог ответить.

Он снова запустил руку в суму, достал ещё один ломтик медового хлеба и положил на следующий камень, на пару шагов приблизившись к Ингрид. Если уж боги не примут его подношение, то хотя бы съедят звери или птицы.

– Убери это, – прорычала Ингрид. – Убери эту отраву.

– Это всего-то хлеб с мёдом, балда, – огрызнулся Ольгир.

– Всё, чего ты касаешься, превращается в яд.

Он фыркнул. Страх перед старыми богами и тролльей принцессой потихоньку отступал. Вот он уже видел перед собой обычную девушку, пусть взгляд её не сулил ему ничего хорошего. Ольгир нахмурился. Он обошёл кругом камни, и Ингрид попятилась, когда он прошёл рядом с ней.