Анна Ёрм – Саги огненных птиц (страница 11)

Хаук приумолк. Он сидел на скамье, слегка трясясь, будто его тело вспомнило морскую качку. А в ушах, верно, шумела морская вода, плескаясь и выбрасывая на берега памяти воспоминания. Ольгир слушал Хаука внимательно, с почтением. Когда-то он слышал о Сказителе краем уха, но не знал, что тот обосновался на переправе не так далеко от Онаскана. Хаука приглашали на пиры и тинги, и тот являлся на них один, без семьи, но в руках его, как грудной ребёнок, всегда были чудные расписные гусли суми – кантеле. Редко баял он, как обычные скальды, не рассказывал саг, а всего чаще пел свои и чужие слова, и песни его были просты, но необычны. Знал он тексты и на чужих языках, и люди дивились, внимая ему. Много кто приходил послушать иноземные песни о Великом море, пока однажды Хаук не перестал появляться на людях, и на то, как оказалось, были причины.

– Я привёз её сюда, на переправу, и вскоре мы женились. Я обучил её нашей речи, и она охотно запоминала все слова, какие я ей говорил. Она быстро освоилась тут, научилась тепло одеваться, носить нашу одежду. Единственное, по чём скучала, так это по апельсинам и лимонам, какие выращивали целыми садами на её родине, а вместо роз я приносил ей колючий шиповник. – Хаук отпил из своей кружки, смачивая пересохшее горло, и продолжил: – Она подарила мне троих детей, Магнуса, Ингвара и Ингрид. Все трое смуглы и темноволосы, как она. Когда Магнусу исполнилось шестнадцать, он ушёл из дома, утащив за собой младшего Ингвара, и больше я не видел их, хотя Магнус, как мой старший сын, мог бы рассчитывать на эти земли. Но они ушли, и, наверное, то было к лучшему. Той же зимой вся наша семья заболела сильно. Моя жена умерла от хвори первой, а за ней к предкам отправились мой брат и его жена. Каким-то чудом лишь мы с Ингрид остались на ногах и не подхватили заразу. Так всего-то за один год это жилище опустело. Превратилось в прибежище сестры Ёрмунгарда и Волка.

Взгляд Хаука Сказителя стал отрешённым, и Ольгир, покачав головой, пригубил свое пиво. Кнуд и Вигго молча сидели рядом, посматривая на хозяина.

– Вот почему ты перестал появляться на пирах, – наконец произнёс Кнуд, и Хаук кивнул.

– То минувшие дни. – Хаук наконец пристально всмотрелся в своих гостей. Грусть в глазах его быстро растаяла. – А что было днями прошлого, теперь сага для настоящего. Поведайте и вы, что ли, с чем пришли. Неужто Агни соскучился по музыке кантеле и звуку моего голоса, что послал за мной? За десяток лет неужто никто не смог меня переиграть и перепеть?

Хаук мелко рассмеялся.

– Есть у нас певцы и получше твоего, – с вызовом произнёс Ольгир. – Жаль только, никто из них не был в Великом море. Пусть они и соревнуются друг с другом в мастерстве сложения песен, но никто из них не сможет рассказать про вкус апельсинов. Разве что про чернику в землях Альдейгьюборга и кровавые ягоды под Стикластадире.

Сказитель с довольным видом отпил из кружки, счастливый оттого, что до сих пор помнят о нём в Онаскане.

– Нет, не с тем я пожаловал к тебе в гости, Хаук Сказитель. Я упомянул раньше, что мы знакомы с твоей дочерью, так вот за ней я пришёл.

Хаук нахмурился.

– Как же это, за ней? – не понял он.

– Я хочу взять твою дочь в жёны и хотел просить у тебя на то разрешения. – Лицо Ольгира стало серьёзным. – Я принёс тебе богатые дары, и ты мог бы выбрать из них то, что тебе по душе, или забрать все, если отдашь за меня свою дочь. Я сын конунга и могу обещать, что со мной она будет жить в достатке, тепле и сытости. Ей больше не придётся тяжело работать на переправе и бояться зимы, и я смогу дать ей лучшую одежду и украшения, какие только она сможет пожелать.

Хозяин дома цокнул языком. Тряхнул бородой – вмиг растряс остатки пивного дурмана в голове.

– Как бы ни не хотел я отпускать своё единственное дитя, думаю, что мог бы отдать за тебя Ингрид, – наконец произнёс он медленно, соображая на ходу.

– Мог бы?

– Мог бы. Однако сначала хочу спросить, что по этому поводу думает сама Ингрид.

Ольгир опешил.

– Я сказал уже, что, как сын конунга, обеспечу её, – твёрдо произнёс он. – Тебе не стоит за неё беспокоиться.

– Ингрид – моё единственное дитя, так что она составляет всё моё беспокойство на этом свете. Мне не о чем больше волноваться. – Хаук поднялся из-за стола. – Обождите здесь, пока я позову её и спрошу.

Он ушёл, оставив Ольгира наедине с хускарлами. Тот опустил голову, подперев её руками.

– Чудной старик, – произнёс Вигго.

– Не то слово, – согласился с ним Ольгир. Он снял золотой перстень и принялся тревожно крутить его в пальцах и катать по столу. Затея начала казаться ему провальной. И что только скажет отец?

Хаук вернулся, за ним в дом вошла Ингрид. Рукава её платья были закатаны, обнажая сильные руки, две косы – связаны в узлы за спиной, чтобы не мешали работе. Пальцы её были грязны, а лицо перепачкано, но это не делало Ингрид некрасивой. Напротив, она казалась Ольгиру лишь более желанной.

– Скажи ей, зачем ты пришёл. – Сказитель сел, а дочь его осталась стоять, возвышаясь над всеми ними, как великанша.

Ольгир пристально рассматривал её лицо, не торопясь с вопросом. Ингрид подняла на него глаза, и снова от её взгляда по телу его пробежал холодок вперемешку с жаром. Как никто во всём свете, она напоминала ему покойную мать, столь же гордую и непокорную, что молилась своим богам до самой смерти и не страшилась воспротивиться конунгу. И правда, троллья принцесса, владычица над рекой и над лесом.

– Я пришёл просить твоей руки, – наконец произнёс он, с трудом разлепив губы. – Хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Я сказал ему, что был бы не против, чтобы ты стала женой сына конунга, – негромко пояснил Хаук. – Но твоё слово должно быть выше моего.

– Женой сына конунга? – переспросила Ингрид, будто до сих пор не понимала, кто перед ней.

Ольгир кивнул.

– Нет, – громко сказала она. – Я не пойду за тебя, Ольгир, сын конунга. Никогда в жизни. Я уже сказала, что станет с тобой, если ты хоть пальцем вновь тронешь меня!

Она произнесла это и вышла из дому, оставив мужчин. Хаук покачал головой и перевёл взгляд на дорогих гостей. Перстень в руках Ольгира согнулся пополам от того, как сильно тот сжал золото.

– Что же, – наконец изрёк Сказитель. – В таком случае могу лишь предложить ещё пива.

– Нет, нам пора ехать, – отказался Ольгир, с неимоверным усилием сдерживая клокочущую внутри обиду и ярость. Изо всех сил держался он, чтобы не ударить старика.

– Мудрое решение, – согласился Хаук. – С пьяной головой тяжко усидеть на коне. Тогда, пожалуй, я пойду вновь открою ворота, чтобы вам, господа, было проще выехать со двора.

Спустя несколько дней и ночей малокровные тонкие облака разогнало солнце, но недолго правило оно на небе. С захода пришли могучие грозовые тучи. Весь день небо грохотало на разные голоса раскатами грома, вспышки озаряли небосвод, но никак не могло разродиться шумным дождём.

Ингрид с предвкушением посматривала на небо и всё ждала, когда уж вода обрушится стеной. Вместе с отцом они перевернули лодки, снесли уже всю утварь со двора в дом и теперь посматривали из-под крыши и переглядывались. Давненько не было хорошей грозы да доброго всеочищающего ливня – начало лета выдалось тихим и несмелым.

Еда была уже сготовлена, одежда выстирана, и, чтобы занять руки, Ингрид достала липовый брусочек и принялась строгать из него. В доме оказалось темно заниматься этим, и Ингрид уселась на пороге. Хотела себе вырезать новую ложку, но, когда из дома послышался звук отцовского кантеле, Ингрид и сама не заметила, как руки будто по собственной воле начали вырезать образ, похожий на человекозверя. Хаук не пел, только тихо мурлыкал под нос, перебирая струны. За него пели раскаты грома.

Молния ударила совсем близко, и Ингрид от неожиданности полоснула по пальцу ножичком. Капли крови упали на порог, и в тот же миг тучи разорвало дождём. Ингрид охнула. Где-то в лесу, не так далеко, застонали деревья, и ствол одного из них рухнул наземь с невообразимым треском. Хаук поднял голову, услышав это. Его пальцы скользнули по струнам, заставив их издать похожий звук.

– Только посмотри, как льёт! – восторженно произнесла Ингрид и жестом подозвала отца.

Хаук отложил кантеле и подошёл к дочери, прислонившись к дверному проёму. За частоколом, казалось, не было ничего – всё скрыла сплошная стена остервенелого дождя. Земля во дворе тут же взбугрилась, вспенилась и скоро разошлась лужами. Косой росчерк молнии разделил небо на две равные половины – на этот раз гроза ударила рядом с Онасканом или над заливом. Они смотрели, заворожённые, на то, как разбегались по небу яркие всполохи, а оно всё темнело и темнело. Близился вечер.

– Интересно, будет лить всю ночь? – Хаук почесал бороду, ушёл в дом и вернулся с кружками пахучего травяного отвара.

– Нет. Скоро закончится, – уверенно произнесла Ингрид.

Она отказалась от отвара и продолжила вырезать. С одной сторонки у брусочка уже появилось человеческое лицо с широкой страшной улыбкой, а с другой лишь прорезался облик зверя, не то волчий, не то змеиный. Ингрид хотела было добавить звериному оскалу мелких зубов, да мастерства не хватало.

– Что же это такое ты вырезаешь? – Хаук заинтересованно склонился над плечом дочери, и Ингрид охотно показала ему резьбу, покрутив разными сторонами. – Это надо ж! Перевёртыша придумала.