Анна Ёрм – Руны огненных птиц (страница 77)

– Зато она больше не в долгу перед тобой и живёт с тем, кого выбрала её душа.

Асгид будто не услышал этого. Он произнёс:

– Твой путь лежит через её дом, как прежде.

– Верно, – согласился Ситрик.

– Надеюсь, она встретит тебя как подобает. Ты дорогой для неё гость. Уж прости меня, птица, но боюсь, что я не могу угостить тебя бараниной да уложить спать на мягкие кровати. Гусиный лук и сырая трава под боком тебя не обрадуют так, как человеческий дом и еда. Спать на земле тебе могло надоесть.

Ситрик усмехнулся.

– Я успел привыкнуть к такому гостеприимству леса, но, право, я бы не отказался от мяса и жарко натопленной бани.

– Тогда ступай, – мягко произнёс Лесной ярл. – Мои хульдры проводят тебя.

– Я помню дорогу.

Ярл попрощался, и Ситрик, поклонившись ему, ушёл. Он ступил на знакомую тропу, что вела к дому Бирны, и тревога опутала его серебряной паутиной. Чем теперь жили Бирна и Бьёрн, если Асгид запретил им охотиться и выращивать зерно? Почему Асгид говорил о хульдре, ставшей человеком, так, будто судьба её стала невыносимой?

Лес был хоженый, и тропа под ногами была истёрта сотнями копыт и ног. Скоро уж деревья расступились, обнажив поросшие сорной травой и хвощом поля. Лишь малая часть вокруг домов батраков была возделана. Вместе с ветром над полем летели лепестки отцветающих яблонь, сияющие в жидких сумерках ночи, как падающие звёзды.

Впереди на невысоком холме вырос частокол, за которым прятался богатый дом Бьёрна. Ситрик шёл к нему, с трудом переставляя ноги. Но от одной лишь мысли, что вскоре он окажется в человеческом жилье, ему становилось хорошо и радостно.

Наконец он опустил руку на ворота и постучал. Как в прошлый раз, звонко залаял пёс и принялся прыгать на ворота, гремя засовом. От этого грохота, верно, проснулись не только хозяева дома, но и весь рабочий люд в округе. Лай подхватили и другие псы, разнося весть о ночном страннике.

Не скоро к воротам подошла женщина. Она бросила на Ситрика взгляд сквозь щёлку и спросила, кем он будет. Гость ответил, сказав, что он друг Бирны. Помедлив, служанка наконец впустила Ситрика, и пёс, бегавший по двору, тут же радостно бросился на него, испачкав тому подол рубахи и штаны.

– Хозяева спят? – спросил парень.

– Бирна спит, Бьёрн ещё нет. Ты проходи.

Постучав, Ситрик показался на пороге и прошёл в большую комнату, где горел очаг. Широкоплечий мужчина, сидевший у огня, тут же обратил свой взор на вошедшего. Бьёрн почти не изменился за то время, что Ситрик не видел его, а вот мужчина нахмурился, пытаясь вспомнить давнего гостя.

– Ах, так это ты! – наконец разразился Бьёрн и великодушно улыбнулся. – Проходи. Тебя и не признать сразу.

Вместе с Ситриком к очагу подошла и служанка. В руках она держала куль светлой ткани, и парень не сразу сообразил, что женщина была с ребёнком. Бьёрн, заметив, что Ситрик смотрит на младенца, произнёс:

– Это наш сын. Ньёд. Родился седмицы три назад.

– Вот это радость! – подивился Ситрик, но лицо Бьёрна неожиданно сникло. – Что-то с Бирной? Как она?

Мужчина вздохнул, а после неохотно произнёс, понизив голос:

– Потихоньку. Ты, это, лучше поешь да ложись спать. Завтра велю баню натопить да чего повкуснее сготовить. Гисла, чего там у нас осталось с ужина?

Весь остаток ночи ребёнок плакал, и Гисла качала его на руках. Рано утром приходила кормилица со своим младенцем, и крик в доме стоял невыносимый, однако Бирна даже не вставала с постели. Ситрик слышал, как Бьёрн ворчал да грозился оставить дом или выставить за дверь кормилицу вместе с детьми, лишь бы не слушать снова детский плач.

После бани и вкуснейшего ягнёнка хозяин дома снова подобрел. Ситрик же вновь почувствовал слабость, и Гисла, ненадолго оставив ребёнка с матерью, помогла ему с раной, перевязав плечо. Запоздало за столом появилась и Бирна, заспанная и уставшая ото сна. Ситрик радостно приветствовал хозяйку дома, но, когда увидел её печальное лицо, сник сам.

Казалось, что ничего не осталось от прежней красоты хульдры. Лицо её было в морщинах и красных пятнах прыщей, под глазами залегла тень, а волосы, прежде пушистые, были заплетены в тонкую косу по голове. Руки и плечи её теперь были так худы, что платья висели на ней, будто были с чужого плеча. Глаза её казались потухшими. По тому, как часто Гисла ходила к соседке-кормилице, Ситрик понял, что молока у Бирны не было вовсе. Муж смотрел на хозяйку дома с жалостью, скрытой под холодным раздражением и силой.

– Расскажи, где был, – попросила Бирна у путника и, запустив руки в мясо, наконец слабо улыбнулась. – Рада, что ты цел.

– Не сказал бы, что я остался целым.

Ситрик охотно поведал Бирне и Бьёрну о своих странствиях, надеясь, что это хоть сколько-нибудь развеселит и заинтересует хозяйку. Он рассказал ей и о Зелёном покрове, и о нойте, что изготовила его. Лишь умолчал об Асгиде и его уговоре. Верно, зрение уже вернулось к Лесному ярлу, и это могло огорчить и напугать Бирну. Бьёрн пил пиво и слушал, дивясь приключениям. Всё, что говорил Ситрик, казалось ему красивой и складной ложью. Он будто бы сам позабыл, что жена его прошлым летом была хульдрой. Бирна слушала с интересом, и в глазах её наконец-то появился живой блеск.

Говорил Ситрик чуть ли не всё утро, и дневное теперь солнце вовсю жарило отвыкшую от тепла землю. Он понимал, что стоит уж идти дальше, чтобы до наступления сумерек добраться до переправы, но так хорошо было дома у Бирны. Да и пиво женщина варила вкусное.

Когда он, утомившись, закончил свой рассказ, хозяйка снова сникла. Ситрик спросил её, чем жили она и её муж всё это время.

– Коровки у нас сильно болеют, – поделилась Бирна. – Зимой две погибли. А те, что остались, до сих пор худы после зимы и никак не пожирнеют, а уж лето.

– Это хульдры их с пастбищ прогоняют, – насупившись, пробормотал Бьёрн. Лицо его уж стало красным от выпитого пива. – Да по ночам приходят и седлают из мести. Сколько богу ни молись, а защиты от них нет никакой.

– Ты видел их? – спросил Ситрик.

– Тоже мне! Увидишь их! Если они сами не захотят, то все глаза проглядишь, да никого и не усмотришь.

– Я бы, может, и следила за коровками, как прежде, да только руки у меня опускаются. Гисла помогает с ними, да батраки посматривают. Да толку-то. Верно, что Лесной ярл и правда мне мстит, – с приручённой злой печалью сказала Бирна. – Мало ему того, что мы поля, те, что ближе к лесу, не вспахивали. Зайцы там теперь пасутся и лоси. Всё мало ему!

Ситрик открыл было рот, чтобы рассказать о том, что Асгид соблюдает свои обещания и не трогает хозяйство Бирны и Бьёрна, но смолчал.

– Так, может, они болеют от того, что всегда были слабы. Или от того, что мор сейчас какой-то поднялся. Просто твои чары берегли их и выхаживали, – наконец произнёс он, вспоминая слова своей медноволосой спутницы да прежнюю ласку хозяйки, какой та одаривала своих коров.

Услышав это, Бирна со звоном опустила свой стеклянный стакан на стол. Поднялась и, как маленький капризный ребёнок, выбежала из дому. Бьёрн вздохнул так, будто зарычал.

– Я уж выучил это, что не стоит напоминать ей о прошлом, – сказал он, складывая на груди руки. – Как у неё пузо поднялось по весне, так она сама не своя. Будто больна. Только раны никакой я на ней не вижу.

Он отпил из кружки и тяжело добавил:

– Может, проклял кто. Этот хрен лесной, не иначе…

– Да брось, – произнёс Ситрик, но после они замолчали.

Вернулась Бирна, но за стол рядом с гостем больше не села. Ситрик понимал, что она обижена на него за его неосторожные слова. Бьёрн велел Гисле, чтобы та убрала со стола, а гостю предложил выйти с ним из дома да посмотреть на хозяйство. Ситрик вышел во двор. Хозяин задержался, объясняя что-то расторопной служанке.

Только они отошли от дома, как Бьёрн заговорил:

– Слыхал я, что бывает такое, что бабы с ума сходят, пока дитё под сердцем носят. Но чтоб так… У меня у самого-то точно муравьи все мозги проели от детских криков. Но Бирна… Вижу я, что с ней что-то нечистое. Что-то чёрное внутри неё. И появилось оно сразу, как отпал её звериный хвост.

– Она просто стала человеком, – сказал Ситрик. – Да ещё и матерью.

– Лежит целыми днями, но не спит. Из дома не выходит, так что солнца белого не видит, – не слушая гостя, продолжал Бьёрн. – Сама воет, как услышит, что заревел ребёнок, и не идёт к нему. Это она тебя увидела, хоть с кровати встала. А так дальше бы и лежала, уткнувшись носом в стенку, чтобы не видеть ничего, что кругом неё творится. Жалуется мне постоянно, будто я священник какой-то. Обленилась совсем. Уж всё за неё слуги делают.

Ситрик замолк, услышав это.

– Больна она. Раки меня пусть сожрут, коли я не прав.

Они спустились с холма, на каком стоял двор, и подошли к мелкой речушке. Женщины стирали бельё, стоя по голень в ледяной воде. Бьёрн пустился рассказывать о том, что охотиться ему теперь приходится на другом берегу, но и там Лесной ярл будто прячет от него добычу.

– Мучает он нас обоих, ой мучает. Не знаю, когда это надоест ему, – ворчал Бьёрн.

– Попробуй заключить с ним новый договор. Он больше не злится на вас, – медленно произнёс Ситрик.

– Отчего же он не злится? Тебе откуда знать?

Парень не ответил.

– Я слышал, как одна охотница всякий раз, вступая в лес, просила духов и матерей зверей быть к ней благосклонными. Она уважала и чтила их землю и порядки. Ты прогневал Лесного ярла тем, что забрал себе его жену. В том лишь твоя вина.