Анна Ёрм – Руны огненных птиц (страница 74)

Ситрик свалился на мох и бросился за ближайшее дерево, прячась от обезумевшего от боли дракона.

– Где? – шипел слепой змей. – Я не чувствую!

– Здесь я! – воскликнул Ситрик и кинулся к лежащей на земле голове и шее Хёгг.

Змеица взвыла, наконец увидев человека. Её вело в сторону, и она никак не могла повернуть к нему голову, а Нидхи стремительно бросился на голос, раззявив пасть. Ситрик отшатнулся, падая на мох и камни, и челюсти слепого змея сомкнулись на шее Хёгг. Та закричала, прежде чем её голова обмякла, вытаращив глаза.

Голос сорвался хрипом.

Дракон замер, и по телу его прошла дрожь. Слепой змей расслабил челюсти, пытаясь вытянуть из тела Хёгг зубы. Когда он наконец отпустил шею, тело змеицы повалилось на землю, продолжая судорожно сжимать и разжимать челюсти. Из зубов её струями сочился яд, смешанный с кровью.

– Где ты?! – взревел слепой змей. – Я убью тебя!

Ситрик замер, прижавшись к камням. Он боялся вздохнуть и пошевелиться. Оставшаяся голова дракона не видела его и не чувствовала, так как он с ног до головы был вымазан кровью Хёгг.

Нидхи вращал головой, и Ситрик слышал, что из глотки его вырываются стоны и шипение, похожие на человеческие всхлипы. Слепой змей, поняв, что убил свою жену, плакал. Он принялся ползать по поляне и лесу, спускался по скале к берегу в поисках Ситрика, но никак не мог найти его. Мёртвая голова Хёгг всюду волочилась за ним, цепляясь и застревая в камнях и деревьях. За ней алой тропой стелилась кровь. Когда дракон выполз на берег, царапая чешуёй камни, Ситрик, понимая, что шум волн укроет его шаги, ринулся за своими вещами, а после в лес.

Он бежал прочь с застрявшим в горле дыханием. Спотыкаясь и падая. Его шатало и вело в сторону. Перед глазами плыло, а он всё бежал или шёл, пытаясь очутиться как можно дальше от плачущего, одолеваемого жаждой мести дракона. Ситрик то и дело слышал рёв слепого змея, раскатывающийся над лесом оглушительным громом.

Звериная тропа завела его на болото, и Ситрик остановился лишь тогда, не решаясь ступить на незнакомую топь. Он прислонился к дереву и понял, что сейчас упадёт. Его затошнило, и он закашлялся, ощущая, что готов выплюнуть желудок. Он опустился на колени, кашляя, и с его губ сорвалась маленькая чёрная змея. Яд Хёгг, отравивший всю его кровь, точил тело, превращая дыхание в змей. Как и в тот раз…

Ситрик упал на мох и багульник, ковром росший в сплетениях низкорослых сосен и берёз. Светлое небо и поднявшееся солнце ослепили его, и он зажмурился, испытывая нестерпимую боль в глазах. В голове звенело. Тело бросало то в жар, то в холод. Руки, искусанные гадами, горели. В ушах шумело так, что уже не было слышно рёва дракона.

Становилось всё труднее дышать.

Небо, прежде светлое, потемнело и сузилось до крошечной точки. Ситрик попытался приподняться, прислонился к берёзе, чувствуя, что сознание вот-вот покинет его. В голове не было ничего, кроме боли и темноты, а в сердце – страха и змей.

– Я убил её, – еле слышно прошептал Ситрик, не веря собственным словам. – Я убил Ракель…

Он закрыл глаза и перестал дышать. Так было проще.

Ещё до рассвета Илька ушла в лес, чтобы проверить расставленные на куропаток силки. С каждым её шагом тьма меж деревьями истаивала и прорехи неба, прежде красные, становились яркими, голубыми. Вставало солнце.

Силки оказались пустые, и Илька вернулась домой ни с чем. Мать встретила её у порога, усмехнувшись, и пожурила неудачливую охотницу. Теперь, когда боль не мучила Гриму, она снова вставала рано вместе с дочерью. Им неожиданно оказалось тесно в одном доме. Прежде ленивая мать теперь ко всему хотела приложить свою руку, и Илька постепенно уступала ей свою работу. Ферм больше не было, а уходить в новый город на стройку нойта не хотела. Она не желала покидать родной дом…

Чтобы не мучиться бездельем, Илька пряла и ткала из найденной на разрушенной ферме шерсти. Всё чаще она уходила и на охоту, будто была мужчиной в своей семье. Да потихоньку разворовывала фермы, неся в дом то ножницы для стрижки овец, то каменные грузила, то чесалки. Тащила всё то, что не успели унести лесные люди.

Вместе с матерью они запоздало засеяли землю у ближайшей фермы, но работы всё равно было куда меньше, чем при хозяине. Всходы их были поздние, ведь всю раннюю весну Илька ткала Зелёный покров, а Грима ещё не могла работать. Нойта посадила и косточки от мохнатых яблок, какие унесла из чертога альвов, и одна из них проросла, выпустив из земли стойкий зелёный побег.

Днём солнце уже вовсю жарило бока, и Илька, бросив работу на грядках, спряталась в тени дома, прикрыв глаза. Щёки её и нос покраснели от загара, а обожжённая шея горела, отвыкнув за долгую зиму от жестокой ласки светила.

Прошлым днём к ней снова приходил Хирви. Он рассказал новости, поел вместе с Илькой и матерью, а после ушёл, оставив после себя ощущение незавершённости и недосказанности. Грима всё ждала, когда сын Тару, одной из предводительниц лесных племён, посватается к её дочери. Она толмила Ильку, всё уверяя ту, что им обеим следует бросить дом и осиротевшую ферму, всходы на которой чуть ли не каждую ночь подъедали и портили потерявшие страх зайцы. Она хотела уйти вместе с чужим племенем, понимая, что на родной земле уж не было ничего, кроме оставшихся в глубине корней. Деревья были срублены.

Илька не спорила с матерью, но и не соглашалась. Она боялась думать о будущем, ведь сердце её было ранено переменами. Нойта и ждала, и остерегалась сватовства Хирви. Каждый день она доставала из своего мешочка гребень и проводила пальчиком по его зубцам, заставляя их тонко петь. Это отдалённо, но нелепо напоминало игру Ситрика, когда тот трогал струны кантеле. Её душа отмирала каждый раз, когда Илька видела, что крови на гребешке нет.

Вот и сейчас, вдоволь отдохнув, она сняла платок и распустила волосы. Потянулась за гребешком, висящим на поясе. Илька осмотрела гребень, погладила его, точно живое существо. Зубцы вонзились в запутанные волосы, расправляя их и приятно царапая кожу. Она провела несколько раз по волосам и, положив гребешок на колени, принялась завязывать ниточкой косицу. И пока пальцы её быстро сновали меж прядей, сплетая их, гребень вдруг потемнел, точно напитавшись золой. На зубчиках выступила кровь, замарав платье.

Илька замерла. Руки её медленно опустились в траву, и незавязанная коса упала на плечи, рассыпавшись. Как заворожённая, Илька смотрела на гребень, не в силах оторвать от него взгляда. Грудь её судорожно вздымалась, дыхания не хватало. Дрожащими пальцами она подняла гребешок, и на ладонях её осталась кровь.

Сжав в руке гребень, Илька заплакала. Слёзы текли по коже под рукава, смешиваясь с оставшейся на пальцах кровью.

В ветвях зацветающей яблони заголосил певчий дрозд.

Не веря себе и своим чарам, Илька позвала Вамматар, желая спросить у неё о смерти. Но дочь Туони не пришла, и голос нойты пусто и жалобно звучал над полем и лесом. Вамматар не откликнулась на зов…

Солнце село, но долго ещё в небе горел его алый след, окрасив свод кровавой зарёй. Илька дождалась, когда Грима уснёт, и, взяв с собой травы, ушла в лес, чтобы найти дорогу в мир духов. Она ничего не сказала матери, утаив свои чувства. Гребешок больше не кровоточил, но стал красным, точно весенний олений рог. Он всё ещё висел на поясе, испачкав кровью платье.

Илька спешила к скалам, что были похожи на зубы великана, торчащие из земли. Спешила туда, где в последний раз была зимой, когда Вамматар позвала её в Туонелу. Блоха трусила следом, притихнув. Собака понимала, что случилось страшное. Она наверняка сказала бы что-то своей хозяйке, если б умела.

Девушка разожгла костёр, обдавший жарким маревом жидкие летние сумерки. Бросила в огонь сонные травы, дым от которых стелился по ветру, намечая невидимые прежде тропы.

Илька вдохнула этот дым и положила на язык полынь и листья белены. Она зажмурилась, терпя ядовитую горечь, обжёгшую ей язык. Тропы никак не хотели складываться из дыма, продолжая таиться в светлой лесной темноте. Гудели и шумели птицы, отвлекая и унося в клювах видения, какие Илька пыталась найти в холодном дыму.

Разозлившись и почувствовав на своих горящих щеках отчаянные слёзы, нойта бросила в костёр больше трав. Свежих, ещё не высохших. Густой дым повалил из кострища, стукаясь о скалы, точно о стены, и обволакивая небольшую поляну и гряду огненным туманом. Илька вдохнула этот дым полной грудью, оставив его в своих лёгких, а после исторгла назад. Так она вдохнула несколько раз, пока звуки леса не затихли, погрузившись в пелену.

– Юмала, – прошептала Илька, продолжая глубоко дышать.

Дым иссушил слёзы на её лице, оставив от них лишь светлые полосы.

– Вамматар! – позвала Илька. – Вамматар, откликнись! Та, что проклята, та, что больна! Та, что проклинает, та, что насылает боль… Вамматар!

Её звонкий голос пронзил дымные лоскуты, как стрелы. Илька открыла глаза. Тропы, стоптанные дымом, появились перед её лицом. Илька всматривалась в них, желая отыскать тёмный образ Смерти.

И она пришла.

Как и в прошлый раз, Вамматар появилась из самой густой и чёрной тьмы и, ступив на дымную тропу, сошла к Ильке, а после села подле неё с другой стороны от костра. Наполовину синее лицо её было темно и печально. В холодных глазах был лёд, который не растаял с приходом лета.