Анна Ветрова – Ты обещала вернуться (страница 2)

Имя – моё, написанное её округлым почерком

И фотография.

Чёрно-белая. Мама стоит у незнакомого здания, обернувшись через плечо. Улыбается по-добродушному, как не улыбалась в последние годы – лёгкой, почти девичьей улыбкой. На обороте:

"Найди меня здесь. 09.2003"

2003 год. Мне семь. Она никогда не говорила об этом месте.

18:17

Я мчусь через город, сжимая пропуск в кулаке. Таксист косо глядит в зеркало:

– Там же закрыто после шести…

– Поворачивайте.

Мои ногти впиваются в ладонь. Боль – якорь в этом изменённом мире.

18:29

Архив – сталинская громада с колоннами. Двери закованы.

Я бью кулаком в стекло – смежная тень вздрагивает.

– У нас нет вечерних… – голос за дверью обрывается, когда я прижимаю пропуск к стеклу.

Щелчок.

18:33

Холодный коридор. Пахнет пылью и яблоками (как в её сумке осенью).

– Вас ждали, – бормочет сторож, не глядя мне в глаза.

Он ведёт меня в подвал.

18:41

Комната без номера. На столе – единственный файл.

"Личное дело №347-К"

Я открываю.

Первая страница:

"Анкета на уничтожение. Причина: пересмотр квоты. 15.09.2003"

Подпись – её.

Но.

Дата – через неделю после фото.

И.

Штамп: "Исполнено".

18:47

Последний лист.

Фото.

Ребёнок.

Девочка.

Не я.

Но.

Её глаза.

Мои глаза.

На обороте:

"Выбор сделан. Спасибо"

18:49

Где-то глухо падает металл.

Сторож исчез.

В углу – тень.

Знакомая.

Её профиль.

Я протягиваю руку…

Темнота.

Голос (её? мой?):

"Ты же всегда хотела знать правду".

ГЛАВА 1

«Пустота»

В первые дни после похорон я ощущала себя как в аквариуме без воды: мир вокруг меня продолжал жить – шевелился, звучал и пах, но все это проходило сквозь толстое стекло. Звонки родственников:

– Держись, она теперь в лучшем мире.

Голоса звучали как будто из другой реальности, где смерть – это просто новая ступень жизни. Я кивала, прикусывая внутреннюю сторону щеки до чувства металла.

Холодильник был переполнен незнакомыми пирогами – с капустой и с повидлом. Они гниют на полках, покрываясь плесенью. Я отламывала куски и запихивала в рот, не ощущая вкуса. Крошки прилипали к губам и осыпались на мамин фартук, который я не снимала три дня.

Розовые тапочки лежали у двери, стоптанные на левую пятку. Я ставила рядом свои ботинки, словно складывая абсурдный пазл: вот – ее следы, а вот – мои. Она только что вышла. Я только что пришла. Мы разминулись на пять минут – не больше.

Странное чувство: я не плакала.

Слёзы evaporировались, оставив за грудиной пустыню. Я касалась лица – оно было сухим. Чувствовала пульс – ровный. Врач, пришедший выписать снотворное, раздраженно заметил:

– Вы в шоке.

Но это был не шок.

Это была тишина после взрыва.

Как в детском эксперименте: после гремящего звука петарды остается звенящая пустота, и ты катаешь язык во рту, не веря, что звук может просто исчезнуть.

Третий день. Четыре утра. Стоя перед открытой дверцей стиральной машины, я увидела ее ночную рубашку – фиолетовую, с выцветшими ромашками. Я прижала ее к лицу.