Анна Ветлугина – Свидетели Чистилища (страница 19)
– Вот он, здоровый врачебный цинизм! – Я почтительно покивал, пытаясь выразить свое одобрение.
Еще минут пять она с моих слов заполняла карту. Я с усердием первоклассника отвечал на каждый вопрос, тайком почесывая начавшие подживать ссадины на лице.
– От вида крови в обморок не падаем? – в завершение деловито спросила она.
Чудесный вопрос. Если учесть, сколько истекающих кровью каждому из нас пришлось повидать. Я попытался жестами выразить недоумение.
– Мне ответ нужен, а не ужимки, – холодно сказала врач. – Всяких героев повидала, стоит шприц достать – и поднимай вас потом с пола с помощью нашатыря. Ну, пойдемте в процедурную, Кирилл.
– Я еще не завтракал. Или у вас анализы натощак нужно сдавать?
– Ешьте, – пожала она плечами. – Как закончите, приходите. Налево, до конца, еще раз налево.
Она порывисто встала и вышла. Бедная. Работка-то не сахар, как я погляжу. Зашивается.
С детства терпеть не могу все эти процедуры. Очень хорошо помню, как еще совсем маленькому делали прививки в медицинском кабинете при школе. Все стоят себе смирно и ждут, когда большая медсестра со шприцем наперевес назовет фамилию и приложит ватку после болезненного укола. Мне всегда под любым предлогом необходимо было покинуть комнату, а вот втащить обратно меня можно было только силой. Что обычно и делали, несмотря на мощь детской истерики. С возрастом, конечно, я научился немного владеть собой, но приятнее все эти медицинские штучки не стали. До и после Катастрофы какой только тошниловки я не видел: и отрезанные трамваем ноги, и фонтанирующие раны, и гниющие язвы, но до сих пор, оказывается, при упоминании шприца все поджилки трясутся и в ногах какая-то слабость.
Я покопался в оставленной охранником корзинке. Действительно яйцо, не померещилось. Глаза сами собой закатились к потолку: они это серьезно?! Они приносят вареное куриное яйцо на завтрак человеку, который яйцами и курицей последние четыре года питается?! Как тут не вспомнить старое советское кино: «Утром – яичница, днем – яичница, вечером – яичница. А ночью – омлет! Скоро я буду кудахтать, как цыпленок!» Вы колбасы мне дайте, изверги! Тушенки говяжьей! Нет, я помню, что в больницах идущих на поправку пациентов всегда кормили куриным бульоном с яйцом – типа, полезно. Но речь же сейчас не о пользе! Я ж не после операции! Я ж не на специальной диете! Конечно, еще вчера я готов был жрать разваренные косточки, потому что ничего другого не осталось. Однако здесь наверняка должно быть что-то более вкусное, чем опостылевшие яйца, которые, скорее всего, наш Могильник сюда и поставил в обмен на какие-то другие продукты. Тьфу на вас!
Умяв багет, я вышел из палаты. Как она сказала? Налево, до конца, потом направо? Ну, даже если она как-то по-другому сказала, не грех и осмотреться. Я блуждал по коридорам с дебильным видом, а сам пытался найти вентиляционные отдушины.
– Потерял что-то, дружище? – остановил меня очередной охранник, когда я попытался заглянуть в закрытый кабинет, из-за дверей которого вроде бы доносился детский плач.
– Процедурную. Там уколы делают. Елена Викторовна объяснила, как пройти, да не туда, видно, свернул.
– Не туда, это точно. Пойдем, провожу.
Посреди собрания горела лучина. Шершавые холодные камни лоснились вездесущей влагой конденсата, где-то равномерно падали звонкие капли. Божена, отмаливавшая в углу больную девочку, в своих белых одеждах казалась привидением.
– Выбираться надо, мужики, – говорил Павло. – Договариваться с Харитоном, со сталкерами нашими – пусть выводят людей в безопасное место.
– На поверхность – и в безопасное? Ты сам-то веришь, что там такое может быть?
– Верю. Если в монастыре фон до нормы упал, то почему бы ему не упасть где-нибудь еще? Пока лето – успеем и более-менее крепкие дома подлатать, и переселиться, и кой-чего вырастить, урожай собрать. Опять же – может, кур зараза косит именно потому, что здесь вентиляции нет, нельзя наши пещеры нормально проветрить. Тут за двадцать лет какой только гадости не скопилось! Дышим миазмами, а не нормальным воздухом, едрить туды налево, потому и живность дохнет, и сами заболеваем.
– Грехи велики, – вплыл в беседу певучий голос Божены, – оттого и болеют люди. Успокоилась Настенька, заснула, к утру поправится, – пояснила она в ответ на настороженные взгляды. – А наружу выходить нельзя! Земля-матушка все грехи наши на себя должна взять – только тогда все отсюда выберемся, чистые, безгрешные, готовые к…
Николай Захарыч, бывший школьный учитель, вдруг гневно швырнул железную кружку. Насыпной пол поглотил звук; это, кажется, еще больше разозлило бросившего:
– И как же земля-матушка нас об этом уведомит, а?! Какой сигнал она должна подать, чтобы всем стало понятно: выходите, уже можно?! А может, она давно уже намекает – вылезайте из нор, бегите отсюда прочь, иначе все скопытитесь?! Может, и куры, и грибы, и язвы, – он мотнул головой в сторону лежанки, где спала больная девочка, – это как раз и есть намек!
– Верно говоришь, Захарыч, – кивнул Павло. – Задолбали уже с вашими грехами и очищением, фанатики чертовы! Я и так сдохну не сегодня завтра, еще и под землей сидеть!
– Вован погулял уже, вон кровью блюет, – попытался кто-то охладить его пыл, но Павло не унимался:
– Вован на пару часов поднимался, а Серега вообще весь день наверху провел! И в полном порядке! А Настена? Она же Могильник не покидала ни разу! Где же она могла облучиться в таком случае? Получается, только тут и могла!
Все зашумели, перебивая друг друга:
– Это от сопротивляемости организма зависит. Она у всех разная.
– Ага, у кого были в роду крысы и тараканы, те устойчивы к ядерной войне. Повезло, че!
– Потому что грешили все по-разному!
– Да гуляй, кто ж не дает!
– И пойду! А мужики меня поддержат! Верно, мужики? Устроим народные гулянья! День города, едрить туды налево!
– Скольких таких смелых уже волки уволокли, теперь и этот туда же – День города ему подавай!
– А ты видел тех волков?
– Конечно! Зверюги с корову, человек им на один зуб.
– Цыц! Чего раскудахтались, как бабы? Ты, Павло, лучше скажи, что выращивать собрался? Может, у тебя рассада имеется, картошка семенная, а?
Разом замолчали, обдумывая каверзный вопрос.
– Ну, положим, есть местечко, где рассадой можно разжиться, – нарушил тишину голос Харитона.
Собравшиеся вокруг лучины дружно обернулись. Харитон стоял в скрытой мраком нише, опершись плечом на полукруглый каменный свод, и внимательно слушал спор. Давно ли стоял – неведомо.
– Ты про язычников, что ли? – неуверенно предположил кто-то.
– Вот еще! – поджала губы Божена. – К безбожникам на поклон идти, к нехристям!
– Так ведь живот уже так подводит, что скоро и к сатанистам каким-нибудь вприпрыжку поскачем!
– Не хлебом единым… – пропела Божена.
– А что ж тогда молитвы свои за хлеб продаешь? – с ехидцей прищурился Харитон.
«Свидетельница» вздохнула и смиренно опустила глаза – дескать, прости, Господь, заблудшую душу раба твоего, не ведает он, что говорит.
Филипповна, пришедшая из дальнего угла на звук голосов, сердито пожевала ввалившимися губами и вдруг двинулась на Харитона:
– А ты ее не трогай, греховодник! Скольких она спасла молитвами!
– Молитвами? – Харитон с наигранным уважением поджал губы. – Эт дело! Но вот кабы она мешок крысятины сушеной догадалась вместе с молитвами принести, я сам бы ей в ножки бухнулся. Что скажешь, Боженочка? Воздух песнопениями сотрясать не так обременительно, как поделиться с ближним едой, не так расточительно, как голодного накормить, а?
– Не юродствуй! – просипел невесть как возникший посреди собрания Матвей. – Ты ничего не знаешь про то, как у нас там… Нам, может, самим не хватает!
– Что, и вас Босс с довольствия снял? – ухмыльнулся Харитон. – Ишь ты! Как же он посмел, а? Как же он не побоялся кары небесной? Самих Свидетелей Чистилища обидел!
– Не юродствуй… – повторил Матвей, мрачнея.
– А знаешь, кто никогда от подачек Босса не зависел? Знаешь, кто всегда самостоятельно справлялся? – Харитон сделал знак двум парням, те скрылись в нише, тут же вернулись, таща накрытые ветхим брезентом ящики. – Вот это я вчера обнаружил перед входом в Могильник.
Парни поставили ящики на земляной пол, сдернули брезент. Молчание длилось не меньше минуты.
– Это что, и вправду помидоры?! – заговорил наконец Николай Захарыч. – И огурцы?! Настоящие?! Свежие?! Откуда?! Неужели…
Харитон, проигнорировав эмоциональные вопросы бывшего учителя, обратился непосредственно к Божене:
– Ну, голубка сизокрылая, что скажешь? Как объяснишь такой богомерзкий поступок нехристей, а? Узнали, что у нас беда, и помогли, чем смогли. Молча. Не требуя ничего взамен. Не читая проповедей и не обращая в свою веру. Даже не оставив записки с подписью.
Божена всплеснула руками:
– И вы еще гадаете, откуда у людей язвы! Все ищете причину, отчего кровавая рвота! Да отравили они вас, вот в чем дело!
Народ зароптал.
– Э, нет, соколики! – выставил ладони Харитон. – Не слушайте ее. Язвы две недели как появляются, а ящики только вчера принесли. Да и не такой я дурак, чтобы сразу всех кормить – вдруг и впрямь яд? Я вон Сереге сперва дал, испытал, так сказать… Что раскашлялся, Серег? Поперхнулся, бедный? Ну, ничего, давай по спине постучу. Видите? Жив он, здоров, не дрищет, не блюет, кожа не покраснела. Ну, хотите, еще пару деньков подождем, чтоб уж наверняка симптомы какие-нибудь у сокола нашего проявились. Нет, не хотите? Ну, тогда становитесь в очередь. Теть Маш! Иди-ка сюда, тебе на раздаче стоять привычнее, а мы с хлопцами рядышком подежурим, чтобы никто себе лишнего не захапал. А ты ступай, Боженочка, ступай, голубка сизокрылая. За Настену тебе низкий поклон. И за прочих, кому помогла. Только знаешь, ты покамест сюда больше не приходи. И людей своих не посылай. Нам тут самим кое-что порешать нужно… без божественного вмешательства.