Анна Ветлугина – Кащенко (страница 21)

Как пишет З. М. Агеева, больной был обезоружен добротой и участием врача и с готовностью согласился помогать ему в обустройстве мастерских. Состояние Евлогова стало стремительно улучшаться, а через некоторое время его даже сочли возможным выписать. В следующем, 1890 году в кабинет Петра Петровича вошел прилично одетый мужчина, выложивший на стол кусок деревенского сала и домашние заготовки овощей. Это был недавний «опасный больной», который приехал поблагодарить Петра Петровича за лечение и сообщил, что чувствует себя нормально, работает и содержит семью. Он согласился остаться на месяц, чтобы «закрепить лечение» и помочь в больничном хозяйстве. В последующие годы Евлогов вел абсолютно нормальную жизнь, даже занимал ответственные должности в разных местах, но неизменно приезжал в психбольницу раз в год или как только чувствовал какую-то перемену в настроении. Достаточно было недели в стенах отделения, чтобы к нему вернулась уверенность в своем психическом здоровье. Подобные курсы реабилитации Евлогов получал все 15 лет, пока там работал Кащенко, и даже после отъезда врача, уже будучи стариком, он продолжал регулярно посещать лечебницу.

Этот случай далеко не единичен в практике нашего героя. Он успешно находил язык с любыми, самыми страшными и буйными пациентами. Порой это пугало его коллег, особенно представителей младшего персонала, которые были уверены, что доктор Кащенко владеет гипнозом. В его гипнотические способности верили даже родственники. Возможно, нечто подобное действительно имело место, но больные любили Петра Петровича по другой причине. Его всегда отличало человечное отношение к своим пациентам. Для него было неприемлемо ущемление прав и ухудшение условий жизни целой группы людей только за то, что они тяжело больны. Поэтому, конечно же, заняв пост заведующего, он тут же начал бороться с несправедливостью. Первым шагом стала замена мрачных оконных решеток на рамы с более прочным стеклом. Двери в палаты больше не запирали, в вестибюле повесили шторы и картины. Больничные помещения проветрили и высушили, а после получения ссуды из городской казны заменили постельное и нательное белье. У каждого больного появились пуховые подушки с двумя одеялами. Некоторые корпуса, по бурашевской традиции, переоборудовали под мастерские, чтобы проводить трудовую терапию. Не забыл новый заведующий и про развлечения больных — для этой цели купили «волшебный фонарь» и стереоскоп.

И снова наш герой занялся художественной самодеятельностью в терапевтических целях и, конечно, сам охотно принимал участие в музыкальных посиделках — пел и играл на фортепиано. В больницу закупили струнные музыкальные инструменты, стали устраивать вечера, на которые приглашали родственников больных. На территории разбили сад и огород, стали проводиться прогулки и устраиваться праздники. Кащенко подчеркивал, что свобода — это не вседозволенность, она должна быть ограничена пределами больничного режима. Для трудовой терапии он отбирал больных после предварительной беседы, учитывал психическое, физическое состояние, профессию, интересы — и все это для того, чтобы труд был не просто занятостью, а лечебным фактором, отвлекающим больных от болезненных переживаний. По опыту, приобретенному в Бурашевской колонии, он знал, что правильно подобранные трудовые процессы позволяют побороть заторможенность и агрессию и даже повлиять на бредовые идеи.

Одной из важных задач Петр Петрович считал выделение психиатрического отделения Нижегородской больницы в отдельное медицинское учреждение. Уже через месяц после своего назначения, в марте 1889 года он писал В. И. Яковенко: «Товарищества и коллегиальности в общей больнице нет и следа. Все перессорились друг с другом, с администрацией и отчасти с Земством. Ввиду таких отношений я особенно резко поставил вопрос о полном выделении лечебницы, и после некоторой борьбы это сделалось свершившимся фактом»[22]. Но не только сложные взаимоотношения между докторами и администрацией вынуждали Кащенко требовать обособления психбольницы. Количество душевнобольных постоянно увеличивалось, одного модернизированного отделения уже явно не хватало. Местная пресса отображала ситуацию довольно цинично. «Сумасшедших в Нижнем девать некуда», — писали в «Нижегородских губернских ведомостях» в 1898 году.

Для того чтобы обоснованно спланировать и организовать психиатрическую помощь в Нижегородской губернии, наш герой предпринял перепись душевнобольных. В мире подобная практика только начиналась. Первую в истории попытку осуществили в Швейцарии в 1870 году, позднее к опыту швейцарских врачей присоединились коллеги из других стран Европы. В России до Кащенко этим никто не занимался.

Перепись провели в восьми уездах губернии из одиннадцати, активное участие в ней принимал заведующий статистическим бюро при Нижегородской губернской земской управе Н. Ф. Анненский (который, заметим, в ранние годы неоднократно был арестован и побывал в ссылках за участие в революционных движениях). Результаты переписи были опубликованы в «Статистическом очерке переписи душевнобольных в Нижегородской губернии» в 1895 году. Именно на них опирался наш герой, чтобы обосновать необходимость открытия еще одного лечебного учреждения для душевнобольных. Он считал, что им должна стать больница-колония. Кроме того, Петр Петрович доложил результаты своих статистических исследований в Московском обществе невропатологов и психиатров. Именно с того времени он становится известным и приобретает авторитет среди представителей российской психиатрической науки.

Активные действия Кащенко возымели успех: губернское собрание приняло решение о строительстве новой психиатрической лечебницы за городом. Однако строительство затормозилось в связи с отсутствием средств. Петр Петрович обратился за помощью к купеческому собранию и получил необходимую помощь: почетная гражданка Нижнего Новгорода М. И. Бочкарева сделала первый взнос в пять тысяч рублей, значительную сумму пожертвовали предприниматели Рукавишниковы, причем один из братьев приобрел в деревне Ляхово в восьми километрах от городской черты участок земли площадью в 50 десятин для строительства больницы, а купец Н. А. Бугров взял на себя расходы на строительство отдельного корпуса. Общая сумма пожертвований составила 57 тысяч рублей.

Собрать такую сумму — уже огромный труд. Едва ли не больше сил и интеллектуальных ресурсов требуется при составлении и утверждении проектов, на которые собирались средства. В подобных делах наш герой активно участвовал. При этом он находил время лично общаться с многими и многими пациентами, помнил их истории болезни, стараясь поддержать каждого. Требовала внимания и его собственная семья, которая постепенно разрасталась. За время, проведенное в Нижнем Новгороде, Петр Петрович стал отцом четверых детей, у него родились еще два сына — Петр и Юрий. Наличие малышей в XIX веке при отсутствии антибиотиков и многих других изобретений, облегчающих, а порой и сохраняющих жизнь, само по себе уже предполагает постоянный стресс. А ведь наш герой помимо забот о собственной семье продолжал чувствовать ответственность за своих младших братьев и сестер. Те же далеко не всегда способствовали спокойной жизни.

Пожалуй, наиболее духовно близким Петру Петровичу был брат Всеволод. Так же, как и Петр, он выбрал медицину. И не просто медицину, а именно психиатрию, правда, немного другую ее разновидность: он специализировался по детским психическим отклонениям. Причем это направление старший брат подсказал младшему. В 1893 году Петр Петрович стал председателем Общества попечения о малолетних преступниках. Благодаря его активной деятельности на средства, полученные от Министерства юстиции, и частные пожертвования удалось расширить колонию для малолетних преступников, построить новое здание и мастерские, подобрать подходящий штат воспитателей и учителей. Наш герой часто посещал колонию, вникал во все нужды находящихся. Скорее всего, именно тогда у него появилась мысль о создании для физически и психически неполноценных детей специальных школ. Эту идею он пересказал брату и предложил ее реализовать. Всеволод Петрович вдохновился, и результатом его деятельности стало открытие в Москве уникальной школы-санатория для дефективных детей.

Конечно, старший брат был кумиром для Всеволода, а кумирам часто подражают. Может быть, дело и не в этом, а Всеволод просто был похож на Петра характером. Так или иначе, но пути братьев оказались похожими. Как и Петр, Всеволод поступил в Московский университет и также увлекся революционной деятельностью. В ноябре 1894 года наш герой получил известие из Москвы: его брата исключили с четвертого курса за участие в составлении петиции императору Николаю II. В петиции студенты, общее число которых составляло 52 человека, просили разрешить самоуправление и свободу слова, а также открыть дешевую студенческую столовую.

Как пишет в своей книге З. М. Агеева, «3 декабря 1894 года у него (Всеволода) был произведен обыск, найден полуобгоревший отчет нелегального Красного Креста. Он был посажен в Бутырскую тюрьму, а потом отправлен в ссылку в Торжок Тверской губернии. 24 профессора Московского университета, среди которых были крупные ученые — Сеченов, Тимирязев, Корсаков, Кожевников, Остроумов, Эрисман, — написали письмо министру народного просвещения Делянову с просьбой о помиловании студентов. Но их вмешательство посчитали неуместным. В ответе значилось: „Содержание просьбы профессоров, поданной во время брожения студентов, может быть воспринято как осуждение университетских порядков“. Многие профессора получили выговор, а Эрисман исключен из состава профессоров университета и уехал за границу». Нет точных данных об участии Петра Петровича в помощи брату, но кто-то явно помог Всеволоду. Уже через год провинившемуся студенту разрешили продолжить образование в Киевском университете.