Анна Ветлугина – Кащенко (страница 17)

Второе заведение, основанное Фрезе в 1869 году и называющееся «Казанская окружная лечебница во имя Божией Матери всех скорбящих», как раз являлось медицинским учреждением. Туда направляли больных с начальными и острыми формами заболеваний, также там исследовались сомнительные случаи помешательства и проводились практические занятия для студентов. К моменту приезда в Казань Кащенко и Викторова правительство пыталось отделаться от содержания этой лечебницы, мотивируя это слишком большими затратами. Рагозин же, наоборот, добивался расширения финансирования и открытия новых подобных лечебниц. Он считал, что психиатрическая помощь населению — полностью государственная задача, которую нельзя перекладывать на земства потому, что те, во-первых, не располагают достаточными средствами, а во-вторых, не могут договориться друг с другом, чтобы создать единую, хорошо работающую систему.

При этом далеко не все психиатры поддерживали это стремление к централизации. Многим врачам казалось, что полный перевод психиатрии в руки государства повысит бюрократизм и формализм, что плохо скажется на конкретных пациентах. А земства относились к рагозинской инициативе еще более негативно по сугубо материальной причине. Они опасались, что под новые окружные больницы правительство заберет земли, уже предназначенные для строительства земских психиатрических больниц. Но Лев Федорович обладал достаточно сильным характером, чтобы отстаивать свою позицию. Тем более что ему удалось высоко продвинуться по служебной лестнице — от директора Казанской окружной лечебницы до руководителя Медицинского департамента.

Рагозин имел четкие собственные представления не только о форме русской психиатрии, но и о ее содержании. С подачи директора жизнь пациентов Казанской окружной психиатрической лечебницы в корне изменилась: он отменил смирительные рубашки, внедрил систему нестеснения и начал активно использовать трудотерапию. В итоге атмосфера психбольницы стала совершенно иной. Если раньше она походила на тюрьму, то теперь напоминала нечто среднее между лечебным санаторием и трудовым лагерем.

Находилась рагозинская больница за городом, в четырех верстах от Казани. Как пишет Зинаида Михайловна Агеева в своей книге «Доктор Кащенко», «в отделениях чистота, много воздуха и света, больные опрятно одеты. У каждой кровати столики. В спокойном отделении — настольные игры, бильярд… Лечение больных проводилось разумно и целенаправленно — трудовая терапия сочеталась с развлечениями и прогулками. <…> Все усилия врачей были направлены на создание максимальных удобств и свободы для больных». Надо сказать, что фраза, которую часто повторял Кащенко: «Врач должен смотреть на смирительную рубашку как на страшилище, а на себя как на палача, если он ее применяет», — изначально принадлежала Льву Федоровичу. Он произнес эти слова в 1887 году на Первом съезде российских психиатров.

Как и все новое, метод работы Рагозина поначалу встретил большое сопротивление со стороны коллег, но успешный опыт заставил скептиков замолчать. Вскоре возникло еще пять окружных лечебниц подобного типа: Варшавская (Творки) — в 1891 году; Винницкая — в 1896 году; Виленская (Вилейки) — в 1902 году; Московская (село Троицкое) — в 1907 году; Томская — в 1908 году.

За победителями хочется идти. Яркая личность Льва Федоровича привлекала его студентов и оказывала на них большое влияние. Кащенко и Викторов не оказались исключением. Особое впечатление на них произвело революционное прошлое их учителя. В отличие от советских историографов близкие не считали, что он сделался «мрачным реакционером», предав светлые идеалы революции. До конца своих дней Рагозин оставался гуманистом, о чем свидетельствует характер его больничных нововведений. Также Лев Федорович никогда не отказывал в помощи своим студентам, даже если те попадали в затруднительные ситуации. Подобный случай произошел и с нашим героем.

Устав Казанского университета оказался более строгим, чем в Первопрестольной. Помимо строгого запрета на любые студенческие сходки и собрания полагалось наличие специальной университетской полиции, а студентов не допускали к занятиям без форменной одежды. Также Казанский университет отличался повышенным антисемитизмом: прием студентов еврейской национальности был ограничен тремя процентами от общего числа поступивших.

Петр Петрович, наученный горьким опытом, старался вести себя тихо. К сожалению, репутацию себе он уже успел сильно испортить и восстановить ее в один момент не представлялось возможным. Существует ведь даже народная пословица «Добрая слава лежит, а худая бежит», и нет ничего удивительного в том, что в один прекрасный день его неожиданно арестовали и посадили под стражу в жандармское управление.

Ситуация оказалась абсурдной, но от этого не менее драматичной. В очередной раз арестовали известного революционера Г. А. Лопатина, у которого при обыске обнаружили красноречивое письмо антиправительственного содержания. Никаких явных улик, указывающих на авторство Кащенко, не нашлось, но ораторский дар будущего выдающегося психиатра жандармы помнили, поэтому заподозрили в сочинении крамольного документа именно нашего героя. Да, скорее всего, его непричастность подтвердилась бы с течением времени, но пока он сидел в полиции, в Казанском университете встал вопрос о его отчислении. Это означало приговор: в третий раз возможность получить медицинский диплом ему бы уже не дали, и мир бы не узнал о психиатре Кащенко. Его друг Петр Викторов, понимая серьезность ситуации, обратился за помощью к Рагозину. Лев Федорович задействовал все свои связи и добился самой тщательной графологической экспертизы. Проведенная с вниманием, она помогла установить истину. Автором преступного письма оказался студент Киевского университета и убежденный террорист Авраам Бах, Петр Кащенко же не имел к этому делу никакого отношения. Его освободили из-под стражи и разрешили вернуться к занятиям.

Это событие вкупе с московским провалом стало очень серьезным уроком для нашего героя, научив его сдержанности и осторожности. Советские биографы приписывают Кащенко продолжение революционной деятельности и чуть ли не активное участие в революции 1905 года. На самом деле, Петр Петрович очень внимательно следил за тем, чтобы не попадаться более на глаза полиции, открыто оказывая помощь «неблагонадежным элементам» только в качестве врача.

Вернемся к казанскому периоду. До защиты диплома осталось чуть больше месяца, но наш герой не был бы собой, если бы занял все время одной лишь зубрежкой. В своих силах на экзамене он не сомневался, а его артистическая натура требовала отметить долгожданное завершение образования с истинно казацким размахом. Он решил дать грандиозный концерт. И здесь полностью проявились оба его таланта — музыкальный и организаторский. Петр Петрович создал настоящий хор. Сил студентов университета ему не хватило, и он подключил к делу учащихся Духовной академии, в которой пению традиционно уделяли большое внимание.

В июне 1885 года наш герой, наконец, получил право заниматься медициной. Решением экзаменационной комиссии ему дали звание земского врача. Как раз к этому времени созрела и музыкальная программа. Концерт прошел в присутствии официальных лиц, в том числе городского головы, и оказался столь хорош, что присутствующий в зале антрепренер казанской оперы П. М. Медведев начал звать Кащенко к себе в штат хормейстером.

Об этом событии сохранилось красочное воспоминание Петра Викторова, которое обычно цитируют в разных материалах о Кащенко. Сделаем это и мы, поскольку оно действительно интересно: «В течение нескольких недель репетиций, повторяющихся, конечно, не каждый день, хор был готов, и о дне концерта, составленного исключительно из малороссийских песен, были вывешены анонсы. Вот настал прекрасный вечер, когда мы, студенты, а с нами и „вся Казань“ явились в театральный, ярко освещенный зал. Открытая сцена стала мало-помалу заполняться хористами. Когда все было готово, на сцене появился с легким поклоном в публику Петр Петрович и занял место за пюпитром против хористов, расположившихся в известном порядке по голосам. Петр Петрович был во фраке, в белых перчатках, с дирижерской палочкой в руках и производил великолепное впечатление своей представительской фигурой, слегка приподнятой головой и аполлоновской шевелюрой. В программе первым номером стояла старинная малороссийская песня „Закувала та сива зозуля“, где рисовалась картина казаков в тюремной неволе, в турецком плену. По данному Петром Петровичем знаку тут наступила особенная тишина, и эту песню предварительно проиграли на рояле, чтобы подготовить в публике настроение. Затем, со взмахом дирижерской палочки среди глубочайшей тишины в басовой партии хора раздается глухой рокот, подобный рокоту моря, закончивший музыкальную фразу необыкновенно эффектным подъемом и расширением всех голосов хора. С первых же аккордов вся публика была очарована, аплодисментам и вызовам не было конца. С не меньшим успехом прошли и остальные номера. Припоминая это музыкальное выступление Петра Петровича, я всю мою последующую жизнь до сего дня не могу забыть произведенного на меня впечатления, так сильно и неизгладимо оно показалось».