Анна Варшевская – Секретарь для монстра. Аллергия на любовь (страница 74)

- С ума не сходи! - цепляюсь ему за шею. - Я и сама дойду!

- А кто-то мне говорил про ответственность за свое здоровье! - Марк сводит брови. - Ну как это называется!

- Не ворчи! - фыркаю на него.

- Я просто боюсь за тебя! - выдает он и тут же растерянно моргает, глядя на меня.

- Что, слово не из твоего лексикона? - моментально понимаю его замешательство. - И ведь совсем не страшно, правда? Говорить, что чувствуешь.

- Что же ты со мной делаешь… - выдыхает Марк, качает головой.

- Я просто тебя люблю, - обнимаю его за талию. - Пойдем. Кажется, я и правда нагулялась на сегодня.

Да кто б нам дал спокойно вернуться домой! Не успеваем зайти в холл с лифтами, как нам навстречу выходит крайне недовольная Маргарита Владимировна.

- Марк, что это значит? - кидает на меня брезгливый взгляд женщина. - Потрудись объяснить, что за цирк ты устроил вчера!

- Мама, а тебе не кажется, что ты зачастила к нам в гости? - Марк наклоняет голову, глядя на нее.

- К… вам? - поднимает брови Маргарита. - Вот как. Уже к вам, значит! Ты что, всерьез собрался портить себе репутацию, связавшись непонятно с кем?! - мне достается еще один уничижительный взгляд. - Даже не думай, что я это позволю!

Мужчина прищуривается, сильнее сжимает мне руку, а потом, словно решив для себя что-то окончательно, как будто... чуть кивает.

Мне становится не по себе от того, как стремительно меняется выражение его лица, становясь ледяным и избавляясь от всех эмоций. Я такого Марка помню по самым первым дням моей работы. И он разительно отличается от Марка, которого я успела узнать.

- Мама, послушай меня внимательно и не смей перебивать, - начинает мужчина тихо, ровным и бесстрастным тоном, от которого у меня мурашки бегут. - Ты больше не появишься ни здесь, ни в компании.

Маргарита Владимировна возмущенно вскидывается, но возразить ничего не успевает.

- Не старайся со мной связаться, - Марк чуть усиливает нажим голосом. - Всем моим помощникам будут даны распоряжения игнорировать твои звонки. Ты не будешь строить интриги и пытаться навредить Еве. Напоминаю тебе, что я узнавал обо всех твоих планах касательно меня задолго до того, как ты начинала претворять их в жизнь. Если я узнаю - а я узнаю! - о том, что ты распускаешь хоть какие-то слухи, хоть что-то планируешь в отношении женщины, которую я люблю - я публично объявлю о том, что отказываюсь считать себя твоим сыном. Объявлю так, что об этом будут знать все, чье мнение в твоих глазах имеет вес. Твои счета будут заблокированы. Депозиты заморожены. Доля акций переведена на третье лицо. У меня есть для этого все возможности и рычаги, не стоит считать меня идиотом! И да, не вздумай пытаться надавить на Адама! - добавляет жестко, пока его мать хватает ртом воздух.

Закусываю губу и опускаю глаза, не в силах дальше наблюдать за этим.

Глядя на Марка, когда он рядом со мной - на ласкового, искреннего, заботливого, любящего мужчину - я как-то совсем забыла, каким он может быть.

А еще думаю… как же надо было издеваться над своими сыновьями в детстве, чтобы безусловная любовь к матери, которая есть, наверное, у каждого, превратилась… вот в это.

И ведь дело не в том, что Адам и Марк не умеют любить. Умеют.

Мне на секунду становится жаль Маргариту - но только на секунду.

Куда больше мне жаль ее сына. Обоих сыновей.

- Ты рассудка лишился?! - выдает Маргарита, в ее голосе слышится даже не растерянность, а... словно она действительно в шоке от такой реакции.

- С моим рассудком в кои-то веки все в порядке, - парирует мужчина.

Кажется, она не находит, что сказать на это, потому что после короткой паузы Марк договаривает:

- Я не собираюсь терпеть неуважение к Еве. Ни от кого! Включая тебя! Поэтому ты всем, кто будет заводить с тобой разговор на эту тему, будешь говорить, как счастлива, что у твоего старшего сына такая потрясающая… пара!

У меня на секунду создается впечатление, что он хотел произнести совсем другое слово и спохватился в последний момент.

- Я буду в курсе, если ты этого не сделаешь, - прибавляет мужчина холодно. - И не надо думать, что я не посмею сделать то, о чем только что сказал. Посмею. В твоих интересах меня не злить. Полагаю, я достаточно ясно высказал свои требования. Нам пора.

Тянет за поводок Тайсона, обходит застывшую Маргариту. Крепко держа меня за руку, заводит в лифт.

И даже не оглядывается.

Но я, стоит дверям закрыться, не удерживаюсь, делаю шаг к нему - и обнимаю. Марк обнимает меня в ответ, зарываясь лицом в мои растрепавшиеся на улице волосы.

- Я люблю тебя, - говорю ему тихо. - Очень люблю. Все будет в порядке.

- Ты невероятная, - немного невнятно произносит мужчина, вздыхает. - Прости, что тебе пришлось все это услышать.

- Не извиняйся, - качаю головой, потом, помедлив, спрашиваю: - Это было обязательно? Ну, вот так….

- Да, - твердый ответ. - Ты не общалась с ней близко. Но я отлично знаю свою мать. И знаю, до чего она может дойти в попытках добиться своего.

Вспоминаю историю с подсадной невестой и думаю, что он, наверное, прав.

- Может быть, со временем она поймет… - говорю тихо, - и изменится….

- Ева, я тебя обожаю! - смеется Марк сдавленно. - Только ты можешь так верить в людей!

Не успеваю надуться на завуалированное обвинение в наивности, как он уже целует меня так, что колени подгибаются, а из головы благополучно вылетают вообще все мысли.

Из лифта мы вываливаемся, чуть не потеряв равновесие - еще и Тайсон тянет поводок. К счастью, Павел быстро и правильно оценивает обстановку. Когда Марк, подхватив на руки, переносит меня через порог, помощник тут же перехватывает собаку и моментально исчезает из виду.

А меня отпускают только в душе.

- Ну что ты творишь! - взвизгиваю и смеюсь, потому что мужчина включает воду, и мы сразу насквозь промокаем.

- Всегда этого хотел! - Марк подхватывает меня под бедра, поднимает на себя, целует. - С самого первого раза, с того утра, когда ты застала меня в полотенце, потом тебе стало плохо, и мы с тобой оба прямо в одежде оказались под водой! Русалочка моя…

Улыбаюсь, запускаю пальцы ему в волосы, откидываю мокрые пряди со лба.

- А еще под душем ты учила меня целоваться, помнишь? - мужчина прижимает меня к стене.

- Тебя не надо было учить… - ахаю, потому что он тянет вниз молнию на моих брюках и, опустившись на колени, касается губами моего живота. - Ты и так все знал…

- Спорное утверждение… - у меня с трудом получается разобрать негромкий голос сквозь шум воды. - Но, надеюсь, я все-таки кое-чему научился…

А потом Марк, продолжая стоять на коленях, стягивает с меня брюки полностью и заставляет закинуть ноги ему на плечи. И я окончательно перестаю соображать. Потому что то, что он творит… господи боже ты мой! Мне остается только вцепляться пальцами ему в волосы, стонать и вскрикивать, растворяясь в его прикосновениях, то нежных и ласковых, то настойчивых и сильных.

Меня не отпускают до самого конца, и только когда я в последний раз вздрагиваю, хватая ртом воздух пополам с брызжущими капельками воды, Марк отстраняется и поднимается на ноги. И заново прижимает меня к стене, теперь уже всем телом.

- Счастье мое…. - шепчет мне на ухо, вжимаясь в меня бедрами, заставляя дрожать как в лихорадке и царапать ему плечи и спину, потому что сдерживаться нет никаких сил. - Жизнь моя… Ева… люблю тебя, как же я люблю тебя!

- И я тебя люблю… - выдыхаю ему в губы со стоном.

Глава 41

Марк

День за днем я смотрю на Еву и не могу до конца осознать собственное счастье.

Ловлю ее взгляды на работе, когда она сосредоточена на делах, но улыбается, стоит ей зайти в мой кабинет или мне выйти в приемную. Смотрю на нее за ужином, не замечая, что вообще ем: спроси меня, когда мы встаем из-за стола, что было в моей тарелке - и я не всегда смогу ответить точно. Не свожу с нее глаз, когда занимаюсь с ней любовью - когда слышу ее стоны и не могу сдержать свои, когда она зажмуривается от удовольствия, когда признается мне в любви, снова и снова… Просыпаюсь по утрам и в первую же секунду ищу ее взглядом - она здесь, рядом.

Дай я себе волю - безостановочно ходил бы за ней хвостом, как Тайсон. Который уже абсолютно точно выбрал себе главную хозяйку и мне подчиняется постольку-поскольку.

И меня это не удивляет. Я ведь и сам готов ради нее на все. Хотя Ева ни о чем не просит и ни на чем не настаивает - наоборот, уступает, смягчает, оставляет за мной принятие решений, причем так, что я даже не всегда понимаю, что именно она делает и как так получается.

Но мне плевать. Я смотрю, как она улыбается и смеется, как задумчиво хмурит брови и прикусывает губу, как наклоняет голову к плечу, подбирает под себя ноги, когда садится на диван, - и понимаю: я люблю ее так, что… не смогу без нее дышать.

И только одна мысль заставляет напрягаться. Ева ни словом ни разу не упомянула о моей неспособности иметь детей. А я не знаю, как снова завести с ней этот разговор. И в конце концов решаю, что сначала все-таки сам схожу к специалисту.

Лев Иосифович, пожилой врач со всеми повадками еврейского дедушки, вел меня лет с восемнадцати. Он же сделал мне операцию. Правда, я к нему не приходил уже… сколько, года четыре? Пять?

Ненавижу врачей. Все детство и юность одни сплошные мучения.

Лев Иосифович был последним и, пожалуй, самым адекватным. Поэтому я сам звоню в клинику, очень надеясь, что он не уволился и не ушел на пенсию.