Анна Угрюмова – Долгий путь к себе. Исповедь жертвы абьюза (страница 7)
Папа в это время лежал на диване пьяный.
Тогда, увидев маму в таком состоянии, я настолько сильно испугалась за неё, что у меня бешено заколотилось сердце, ноги и руки стали ватными. Несколько секунд я стояла остолбеневшая от ужаса и не могла ни говорить, ни пошевелиться, просто смотрела на маму и не понимала, что происходит. В голове проносилось: а что, если мама сейчас умрёт? как мы с братом будем без неё? Стало безумно страшно оттого, что мы останемся с папой. Я, как во сне, не понимая, что делаю, добежала до медпункта, в котором фельдшером-акушером работала жена маминого брата. Я плакала и умоляла, чтобы тётя Нина поскорее спасла маму. Как же медленно, мне тогда казалось, она собирала свой медицинский чемоданчик и шла за мной. Не дожидаясь её, я убежала домой, к маме. А вдруг она уже не дышит…
Маме оказали медицинскую помощь, и ей стало получше.
Обычно после ссор и рукоприкладства дома наступало затишье. Несколько дней мама обижалась на папу и держала дистанцию. В правоохранительные органы за помощью она никогда не обращалась, у неё была твёрдая уверенность, что там не поверят, ведь папа тоже один из них, да и выносить «сор из избы» было стыдно.
Что маме оставалось делать? Только рассказывать своим подругам о том кошмаре, который приходится терпеть дома, и оставаться в токсичных отношениях. Мамины родители всё замечали, переживали, открыто не любили зятя, но не вмешивались. Папины же родители жили за несколько километров от нас, много чего не знали, а если о каком-то происшествии узнавали, то всегда были на стороне своего сына.
Уже тогда я пообещала себе, что мои дети никогда не увидят меня в подобном состоянии – пьяную, с побоями от своего же мужа.
В эти страшные моменты пьяных домашних разборок Пашка пугался и плакал, а я либо сбегала к бабушке с дедушкой, либо уходила в наш хлев и жаловалась свинье и беременной овечке, либо меня выслушивал мой самый верный и любимый друг – пёс Дик. Я часами могла сидеть возле его будки и разговаривать с ним.
О том, что моими друзьями были свинья, беременная овечка и собака, конечно, никто не знал. Уже тогда животные для меня были спасением от одиночества и душевной боли, моими молчаливыми друзьями, которые не способны предать и сделать больно. Они слушали мои мечты о том, что когда-нибудь у меня будет свой дом, любящая семья и обязательно домашние животные.
Мама от такой жизни стала часто болеть и в 1991 году легла в больницу. Я, десятилетняя девочка с мечтами о красивых куклах и волшебстве, была вынуждена погрузиться в домашние хлопоты. Уборка, готовка, присмотр за братом, уход за скотом. Конечно, я знала, как это всё делать, так как помогала маме, но я и подумать не могла, что вместо игр и уроков мне придётся самостоятельно справляться по хозяйству. На тот момент мне было страшно за маму, я боялась, что она может не вернуться. Мы с братом остались с отцом, к которому кроме страха и неприязни я ничего не испытывала. Я не чувствовала себя в безопасности рядом с ним.
Папа был рядом физически, но мыслями всегда далеко. В отсутствие мамы он стал каждый день приходить выпивший, и хотя я успевала сделать все домашние дела и выполнять домашние задания в школе, не пропускать уроки, он всё равно был недоволен мною. Я очень старалась, хотела, чтобы папа заметил, какая я умница, сколько всего делаю, чтобы оценил, похвалил и разделил со мной эти обязанности, чтобы мы вместе их выполняли. Но отец всё воспринимал как должное, о чём он мне постоянно напоминал. От этого было очень обидно, я уходила к своим животным и, рассказывая им о несправедливости по отношению ко мне со стороны папы, горько плакала. Мои безмолвные друзья меня слушали, вот только обнять и посочувствовать не умели. А мне так хотелось, чтобы кто-нибудь меня прижал к себе и пожалел, сказал, что всё обязательно будет хорошо…
Пока мама находилась в больнице, у овечки появился кудрявенький, на тоненьких разъезжающихся ножках ягнёнок Яшка. Всё свободное время я проводила с овечкой и её малышом. С большой гордостью потом маме показывала Яшу. Ягнёнок вырос и стал солидным бараном. Его шерсть и шерсть его мамы шли на пряжу. Пришло время, их убили и пустили на мясо. Эта же участь постигла и свинку, которая жила с ними по соседству в хлеву. Жалко мне их было, я плакала, но родители объяснили, что так надо. Пёс Дик дожил до своей собачьей старости и умер. Для меня его смерть была большой потерей, ведь он был мне единственным другом.
Немного позже в посёлке освободился дом побольше, и наша семья переехала туда. Там у меня появилась своя комната – мой уголочек, из которого я не торопилась выбираться во внешний мир. Я была очень спокойной и застенчивой, жила в своём мире, боялась, когда ко мне кто-то обращался даже с обычной просьбой. Особенно боялась взрослых, которые задавали мне какой-либо вопрос. «Аня, мама дома? Скажи ей, чтобы она на почту зашла», – говорила мне почтальонша, а у меня в этот момент замирало сердце, перехватывало дыхание и я краснела.
Я была удобным ребёнком для своих родителей, поскольку проводила время сама с собой. На родительских собраниях меня хвалили за самостоятельность, иногда мама даже приводила меня в пример Пашке, что было высшей наградой, и ради этого я продолжала вести себя примерно.
От самостоятельности один шаг до одиночества. Учитель литературы не решалась спрашивать меня на уроках и вызывать к доске, поскольку я настолько от этого впадала в ужас и цепенела, что она опасалась, будто я потеряю сознание. Этот страх выступления перед людьми сформировался оттого, что дома мне не позволяли высказывать своё мнение, а если я что-то говорила, то это считалось глупостью и обесценивалось. Я боялась быть осмеянной при всех, боялась, что об этом расскажут родителям, и они тоже будут смеяться надо мной.
В новом доме ссоры и драки родителей не прекратились. Был случай, который заставил нас с мамой очень сильно поволноваться. Когда в очередной раз папа напился и разразился скандал, он схватил своё охотничье ружьё двустволку и побежал с ним в баню, которая находилась под одной крышей с домом. Он выкрикивал, что жить так больше не может и хочет застрелиться. Мама на это сказала ему в спину, чтобы не останавливался в задуманном.
Мы сидели с ней на кухне за столом и молчали, замерев в ожидании. Раздался громкий выстрел. Ещё какое-то время мы не могли двинуться с места. Мама всё же решила проверить обстановку в бане и позвала меня с собой, потому что одной туда идти ей было страшно. Открыв дверь, мы увидели сидящего папу на полу, обнимающего ружьё и горько плачущего.
Помню, как мне тогда было страшно и жутко. Я – девочка-подросток – нарисовала в своей голове ужасные картинки: мёртвое тело папы в бане, лужи крови, слёзы мамы, похороны. Хотелось плакать, но в то же время я ловила себя на мысли, что не испытываю жалости к отцу. Мало того, где-то в глубине души я была рада такому исходу. Как будто это будет означать свободу и спокойствие для нашей семьи.
Мама сама начала выпивать. У неё появились соответствующие подружки, с которыми можно было не только поделиться своим горем, но и выпить.
Помню, как-то летом она была в гостях у соседки, и они средь белого дня что-то там отмечали. Я пришла на кухню попить водички и увидела в окно, как мама еле-еле передвигается по заросшей травой тропинке от дома соседки к нашему. Она падала, вставала, долго стояла и пыталась понять, куда ей идти дальше. А я смотрела на эту картину и испытывала к маме ненависть и неприязнь. Когда мама вошла в дом, я увидела, что её правая ладонь была вся в крови, видимо, во время очередного падения она сильно порезала руку об что-то острое. Она подошла ко мне и попросила перевязать ей рану. От неё воняло спиртным, она не могла ровно стоять на ногах, шаталась и искала, обо что бы опереться. Мне от этого образа мамы, который я видела в окно и теперь уже перед собой, было противно и мерзко.
Мне было не жалко её, было противно видеть, во что она превращается. Я отказалась перевязывать маме рану. Сказала, чтобы она обращалась за помощью к тем, с кем пила. Мама начала плакать, кричать, что я ужасная дочь, злая и бессердечная, вся в отцовскую породу.
В слезах я убежала из дома. Мне хотелось покинуть это место навсегда.
Я пошла на дискотеку в деревенский Дом культуры. В тот вечер я впервые попробовала алкоголь. Мне было пятнадцать лет. Да, тогда я понимала, что не хочу, чтобы мои дети видели меня в таком состоянии, в котором я видела своих родителей. Но мне хотелось заглушить боль внутри. Конечно, это было нелепым оправданием, я знала тогда и знаю теперь.
Это было не единственным разом. Я выпивала на каждой дискотеке в компании знакомых. Мне было хорошо, я чувствовала себя расслабленной, отречённой от домашних невзгод и уже не такой одинокой. Под действием алкоголя я не чувствовала масштаба проблем и погружалась в другой мир – раскрепощённый и радужный.
Пройдёт ещё несколько лет до того момента, когда я всё осознаю и полностью откажусь от алкоголя. Мои будущие дети действительно никогда не увидят меня пьяной. Я выполню обещание, данное маленькой себе.
Неуверенность в себе, страх общения со взрослыми, боязнь быть высмеянной и показаться глупой в глазах других, особенно в глазах своих родных, чуть не обернулись для меня фатальными последствиями.