Анна Томченко – В разводе. Тост за бывшего! (страница 2)

На улице дождь. Миша снимает и раскрывает над моей головой свой пиджак. Прячась под ним, смотримся, и правда, как влюбленные подростки.

— Они точно вышли за нами? — шепчет. — Если там сейчас вызовут меня, и они услышат мою фамилию, весь спектакль насмарку.

— Вышли, боковым зрением вижу. Идут к тачке. Ты же мне расскажешь, во что я вляпалась?

— Мхм. Нужны пара часов и какая-нибудь подходящая едальня. Чтобы «ты, я, вкусное мясо и шоколадный фондан», а еще укромный угол без посторонних глаз. Спорить готов, будет ещё минимум один раунд колхозной слежки от Олечки.

— В укромном углу эта «колхозная слежка» нас подслушает в два счёта. Есть идея получше. Готов к большой игре, парниша? — запрокидываю голову, напрашиваясь на новый поцелуй, потому что белый внедорожник пока не рассосался с паркинга. Наблюдают, к бабке не ходи, и я точно этим воспользуюсь. И мой идеальный партнёр, не оглядываясь и не тушуясь, считывает все мои сигналы. Божжжже, вот это чувство локтя и понимание на глубинном уровне — это круче танцев. Круче жестких переговоров, которые мы периодически разыгрываем пополам с моим с шефом. Пожалуй, круче всякого секса.

Кайфую, записывая на подкорку, какое же это офигительное чувство — удачная парная импровизация. Хочется обниматься и праздновать, но сначала, пожалуй, объяснения.

Встречайте Море

Вот она: наша (в глубине души совершенно не трусливая авантюристка) Мария Степановна, для своих "Море", 42 годика. Может ласково обнять волнами, может оторвать голову штормом: все зависит от вашего поведения. В анамнезе муж-козлище, двое детей-подростков, кредиты-ипотеки и слишком много здравого смысла, с которым пора уже попрощаться и броситься в пучину приключений!!!

3. Миша

Буквально через дорогу — какая-то хипстерская кофейня с качелями вместо диванов. Неудобно катастрофически, но эффектно. Мария уверенно тащит меня в угловую, обозреваемую со всех сторон витрину, из которой нас будет видно не только всему заведению, но и двум окрестным улицам. Как на ладони.

Властно усаживает меня качаться на плетеный диванчик. Сама, сбросив эти свои беленькие туфельки, вольготно закидывает ножки на подлокотник, а голову устраивает у меня на коленях. Ну милота невозможная. Пожалуй, в этих странных отношениях за мной закрепится роль каблука.

— Отсюда нам видно всё кафе, то есть незаметно к нам никто не подойдет. А через витрину пусть наблюдают, зато не смогут подслушать. Главное — улыбаться и миловаться для красивой картинки. Даже прикольно будет посчитать, сколько раз они прокатятся мимо.

— Один есть, — отмечаю проехавший мимо белый крузак. Надо же как удачно, что моя внезапная вторая половина сразу улеглась в провокационную позу. Как будто всю жизнь готовилась к роли.

Мы заказываем кофе, непроизносимые зумерские сочетания говядины с юдзу и вишней, и да, шоколадный фондан на десерт моей новой даме сердца.

— Итак. Мария. Пока я еще ничего не объяснил, сразу скажи мне, как можно звать тебя ласково, потому что привыкать надо с порога. Маня? Машуля? Маруся?

— Друзья зовут «Море».

— Красиво, но я не какие-то там друзья. Я твой будущий муж!

— Да ну не пори чушь-то. Отыграть семейный ужин, как я поняла, с бабулей познакомиться — это я запросто. Сто лет так не развлекалась. Могу даже и не раз, если будет очень нужно. Но замуж это как-то ту мач, не находишь?

— А нет у тебя, Манюнь, выбора к сожалению. Но можем поторговаться по цене, ты мне уже сейчас так прикрыла тылы, что я совершенно не настроен жадничать. Всё к твоим прекрасным ногам, родная! — и быстро, пока не пришла в себя и не возмутилась, сую ей в рот кусочек карпаччо и чмокаю. За окном снова мелькает машина Димасика. — О-па, уже два. С витриной этой ты гениально придумала.

— Я, лапуль, вообще гениальная. И, до кучи, непродающаяся. А то, что ты там из трубки от моего бывшего мужа слышал — это так, вопли уязвленной гордости.

— Фу, «лапуль» мне не нравится. Пробуй ещё.

— Это тебе ответочка за «Манюню».

— Понял, не дурак, Машечка.

— Теплее, но всё еще фу, кыся, — сует мне в рот хлебную палочку. Со стороны — ну чисто голубки.

— А почему «Море»?

— Если сейчас же не начнёшь четко и по делу рассказывать про свою проблему, узнаешь, что бывает, когда «Море волнуется раз…»…

— Окей. Тогда правила. Все что сказано за этим столом, остаётся за этим столом. Чем бы дело ни кончилось, никому ни слова. Подписку о неразглашении я с тебя сейчас взять не могу, остаётся либо слепо надеяться на твою порядочность, либо мы вместе принимаем решение о системе сдержек и противовесов. И тогда ты мне должна рассказать, как на духу, какие-нибудь свои грязные секретики.

— Какие могут быть у скучной порядочной женщины за сорок грязные секретики, Миш?

— Мммм, вот так отлично. Скажи еще раз?

— Миша! Михаил. Миха, Михей, Михась… — и ржёт, зараза.

— Остановимся на первых двух, Морюшко. Твоим голосом звучит так, что у меня даже, извини, немножко эрекция.

— «Немножко эрекция» — вот как я буду отвечать, если меня попросят рассказать о своей жизни в двух словах.

— До «множко» мы тоже можем дойти, если будет такое желание.

— Ты давай кончай юморить уже. К делу. Во что я вляпалась, Мишаня?

— У меня… у нас, вернее, есть семейный бизнес, которому я отдал больше двадцати лет жизни. Тридцать процентов — мои. Тридцать отписаны Димочке, чья машина как раз показалась из-за угла, так что ешь, родная, креветочку и целуй своего мужчину.

Ух, какая послушная. Прихватывает случайно губами мои пальцы, которыми я ей эту креветку подсовываю, и у меня в штанах уже вообще не «немножко». Целует. Я облизываю пальцы. Машина кузена в третий раз проезжает мимо окон кафе. Видимо, мои заклятые родственники всё не могут поверить своим бесстыжим глазам.

— Итак, это была третья ходка. Как думаешь, долго они так ещё прокатаются?

— Ты продолжай, не отвлекайся. У кого-то ещё в собственности сталось сорок процентов твоей компании.

— А сорок оставила за собой матриарх семейства, бесконечно умная женщина, основательница этого самого бизнеса и, по совместительству, главная заноза в моей заднице, моя дражайшая бабуля. И этой самой бабуле осталось жить буквально пару месяцев, все онкологически плохо, мучительно и безнадёжно, сидим на паллиативе.

— Сочувствую. Другой родни нет? Только вы втроем?

— Именно так. Наши родители — мои и Димасика — в девяносто пятом году сгорели вместе с дачей, на которой отдыхали. Мне пятнадцать, ему — тринадцать. Так что бабушке пришлось воспитывать двух дурогонов и как-то их обеспечивать, а пенсии тогда платили как-то не очень, если помнишь. Вот, крутилась. И нас подняла, и завод построила.

— Крутая бабуленция!

— А то ж! Не забудь эту фразу, когда я тебе расскажу, из-за чего весь сыр-бор.

— Я вся — внимание, ешь давай— и сует мне в рот ответную креветочку. Уруру, моя прелесть. Ловлю пальчики эти с белыми ноготками, целую.

— Если бабушка оставит вопрос завещания без внимания — у нас с Димасиком, как у двух равноправных наследников, будут равные доли. А взгляд на управление у нас ну очень несочетаемый. Я весь про качество, топчик поставщиков, классические рецептуры, он — имидж-реклама-удешевление-производства.

— Производство чего?

— А тебе зачем? Уже планируешь, как будешь отжимать свою долю, как хату у Славика?

— Так ты ж вроде замуж зовёшь? Предлагаешь брать кота в мешке?

— Так ты согласна?

— Ещё нет. Хотя знаешь… не будем рассусоливать, пойдем в лоб. Дай паспорт, пожалуйста.

И вот здесь бы мне напрячься, конечно, все-таки знаком с ней каких-то сорок минут, но рука почему-то сама тянется к внутреннему карману и предъявляет дамочке документ в раскрытом виде. А если она — мент? А то, что я собираюсь предложить, оно вот вообще ни фига не законно!

4. Маша

Обидно, сил нет. Такой роскошный экземпляр. Такой профиль, стать, рост. Но, видимо, выше метра восьмидесяти от бренной земли кровь качать человеческому сердцу тяжеловато, и мозгам на такой высоте питания и кислорода не хватает.

Непонятно только, на что он меня развести пытался? На перепихон в туалете кафешки? Но ради сомнительного траха устраивать цирк с белым крузаком как-то странно. Есть и подешевле способы снять телочку. И телочку, кстати, помоложе.

И паспорт этот, который он так легко мне дал сфотографировать. Совсем дурак? Или просто не попадался ещё ментам в лапы?

— Морько. Я не читаю мысли. Что не так? — а сам пытается спрятать от посторонних глаз оттопыренные штаны. Ну, хоть до уровня пряжки ремня тут с кровообращением все нормально.

— Что, хочешь на разумной бабе схему обкатать, чтобы остальным врать правдоподобно?

— Мне пооправдываться сейчас за то, не знаю что? Или все-таки объяснишь?

— Мишенька. Нет в российском законодательстве понятия «любимая женщина». В нём вообще почти нет морально-этических аспектов. В других странах, в других системах права можно при разводе, например, доказать, что мужик ходил налево, и отсудить у него, аморального типа, все под чистую. У нас мухи — отдельно, котлеты — отдельно. Даже если бы твоя бабушка перечитала бульварных романчиков и прониклась идеей воздействовать на твоё холостяцкое величество через наследство, то при составлении завещания ей любой нотариус чётко обрисовал бы незаконность мероприятия. Она имеет право только решить, кому она передает имущество, а не лезть в личную жизнь взрослых внуков. Иначе завещание автоматически будет признано ничтожным. И для того, чтобы это понять, консультация юриста не нужна. Беглый гуглинг. Какие вот я должна сейчас о тебе выводы сделать, а?