Анна Томченко – После развода. Муж бывшим не бывает (страница 29)

Но юрист заверяла меня, что самый лучший вариант это все решить через суд. Не создавать вот этих двойственных ситуаций и не пытаться разрешить все силой, потому что все-таки это дети. Потому что они не понимают, что сейчас происходит, и, значит, всем будет тяжело. А у нас законодательство все-таки так устроено, что в любом случае детей, особенно маленьких, оставляют с матерью, как бы Рома не кичился своими связями, вряд ли они переплюнут именно этот момент.

А вечером была новая серия общение с любимым зятем.

— НУ, здравствуй, Крис. — Оскалившись во весь экран, произнёс Рома и снова как бы между делом, повернулся той стороной, где был фингал.

Я стояла на кухне в момент, когда Кристина заледенела, словно статуя. Я шагнула в сторону, обошла диванчик и скосила глаза на экран.

Рома держал на руках Леру.

Она вытирала запястьем нос, шмыгала им и повторяла:

— Мамочка, мы скучаем, мамуль. Мам…

Я поняла, Кристину это сломало.

42

Глеб

— Гыыы… Гыыы… — Захрипел я, нажимая на кнопку внутреннего телефона. — Гыыыыы..

Я дёрнул челюстью, стараясь выправить речь.

Сердце забилось так громко в груди, что я даже уже не слышал, что заикался.

Твою мать!

С шестнадцати лет я не заикался, твою мать.

Я ослабил галстук, постарался сфокусировать зрение на чем-то одном, чтобы успокоиться, но нихрена не выходило, опять наклонился к телефону.

— Гыыыы... — Швырнул трубку в сторону и, резко обойдя стол, вышел в приёмную.

— Глеб Викторович. — расширенными от ужаса глазами смотрела на меня секретарша. Потому что не представляла, что со мной может быть такое.

Я дернул первый попавшийся лист у неё из рук, схватил ручку, чиркнул одну единственную фразу.

«Градова ко мне».

Секретарша хлопнула глазами, поспешно закивала головой, словно бы уже приступ эпилепсии у неё начался.

Я попробовал ещё раз вздохнуть, приоткрыл рот, челюсть свело. И несколько раз хватанув беспомощно воздух, я развернулся и зашёл в свой кабинет, со всей силы шваркнул дверью так, что хрупкое матовое стекло зазвенело.

С шестнадцати лет не заикался, мать таскала по всяким бабкам, по врачам, говорили, что гормональное, пройдёт, повзрослеет, все рассосётся. А потом Лику встретил.

Как встретил Лику, вообще не помнил, чтобы заикался, когда встретил Лику, она даже не поняла, что я, оказывается, заикаюсь и спустя несколько лет брака, когда я ей сказал о том, что неужели ты не слышишь, что у меня иногда бывает заикание, Лика вскинула брови, покачала головой и заметила:

— Ты глупости какие-то говоришь, ты не заикаешься.

А я заикался, просто я перестал этого делать только рядом с ней.

И вот опять твою мать, опять в горле образовался ком, и я даже боялся попробовать что-либо сказать. Разговор с женой выбил меня настолько из колеи, что хотелось спуститься со своего этажа, вылететь, сесть в машину и, доехав до зятя размазывать мордой кровь по полу, но я не мог не в нынешнем положении, не при нынешнем раскладе. Особенно с учётом того, что все слишком ненадёжно.

Я в таких ситуациях не собирался подставляться, поэтому мне нужен был Градов.

Только Градов мне нужен был.

Я дёрнулся к ящику стола, постарался в ворохе бумаг найти ту чёртову палетку с лекарствами, ещё эти грёбаные сосуды, из-за которых Лика переживала, как не знаю из-за чего. Носилась с ними, как с хрустальным яйцом. Сегодня это выпей, завтра то, потом сельдереевый сок обязательно, на ужин будет отварная куриная грудка.

Твою мать.

Сердце долбило с такой частотой, что я не мог даже нормально перебирать руками между бумагами, чтобы вытащить лекарство. Пальцы тряслись.

Сука, сука, под землю закопаю!

Губы тряслись, дыхание было рваное.

Твою мать будет захлёбываться кровью, сука, буду смотреть, как будет подыхать.

Блять, Кристину обидел, тварь.

Мне стало настолько плохо, что я обессиленно упал в кресло.

Не заикался столько лет.

Не заикался большую часть жизни.

А тут ребёнка моего тронули.

Я уже давно знал, что у Ромы совесть нечиста, рыльце в пушку, как Лика позвонила, ходил на нервах, не мог сдержаться, в первый же вечер хотел ехать хрюндель ему вскрывать, но держался ещё, думал выцыганить хоть какое-то перемирие с женой.

Но не могу, не могу, ни ценой своего ребёнка, ни ценой своей дочери, ни ценой Сашки с Лерой...

Успокоиться тоже не мог.

Сполз по креслу, постарался запрокинуть голову.

Никогда же не было настолько сильных приступов, что слово не мог вымолвить.

А все почему?

Потому что это наказание.

Наказание всегда приходит к виновному, каким бы беленьким и чистым не старался быть, как бы хорошо не скрывал свои косяки, все всегда наказывается.

Взрослый мужик, надо было раньше об этом думать.

Постарался снова произнести фамилию Градова, но опять язык как будто бы одеревенел, не поворачивался во рту, и челюсть сводило так, что скулы болели, и эта боль стреляла в уши.

Я ещё раз дёрнул подбородком, шея напряглась так, что натянулись все мышцы.

Да твою ж мать, когда это пройдёт?

Я не понимал, не представлял, что должно было произойти, чтобы меня так вынесло.

А оказывается вот что, дочь обидели.

Вредина, противная вредина моя, заноза моя, обидели.

Сука, похороню заживо!

Руки тряслись, не мог успокоиться, секретарша застучала в дверь, и я усилием воли только смог прохрипеть, выдавить, выплюнуть:

— Дыыыа.

— Глеб Викторович, — расширенными от ужаса пазами смотрела на меня помощница, в руке дрожал стакан с водой. — Я это это до Градова дозвонилась, у него заседание.

Она аж начала заикаться вместе со мной.

— И это мне сказал его ассистент, что он сразу к вам, сразу к вам поедет.

Она сделала несколько неуверенных шагов внутрь кабинета, и стакан, из которого уже стала расплёскиваться в разные стороны вода, оказался передо мной на столе.

Я взмахнул рукой, пытаясь показать, чтобы она нашла мне блистер с таблетками. И слава Богу, пантомима была считана. Помощница обежала стол, быстро вытащила папки. Залезла чуть ли не по пояс в ящик.

— Вот вот. Это же они?

Я порывисто кивнул, выхватил у неё из рук лекарство, выдавил две штуки, проглотил. Они противно прилипли где-то на гортани.