Анна Томченко – Накануне измены (страница 28)
— Потому что ты не звонила уже несколько дней, призналась мама тяжело, а я, застыв посередине небольшой кухни, переступая босыми ногами с места на место, чтобы согреться, призналась:
— Мы разводимся.
В трубке сначала не раздавалось ни шороха, а потом мама заплакала.
Мне не хватало сил успокаивать ещё и её, поэтому я просто попросила
— Мам, не надо, я тебя умоляю.
Она отказывалась успокаиваться и поэтому через пару минут первая положила трубку.
А все же в полдень я, как воришка открыла дверь своим ключом и прошмыгнула в квартиру.
Забрать вещи это означало поставить точку.
Я металась по спальне, не могла никак прийти в себя, мне казалось, что Ваня должен был находиться в квартире, чтобы были его следы присутствия, но по факту все было так, как я оставляла на днях, когда собирала его вещи в больницу, поэтому я истерично металась по квартире, ища следы его нахождения здесь, и не находя, проваливалась в какую-то панику, страх, беспомощность.
Я ходила от шкафа к шкафу и перепроверяла все ли уложила в чемодан.
Было сложно, особенно если учесть, что по времени я была сильно ограничена.
И несмотря на то, что я контролировала своё нахождение здесь, я все равно не поняла, как задержалась: может быть, слишком долго сидела с раскрытым фотоальбомом, который я почему-то собирала, вопреки всем наставлениям знакомых о том, что есть же гаджеты, облачное хранилище. Нет, мне важно было иметь свой семейный фотоальбом, который начинался со смешных надписей у меня на запястье. Ваня иногда меня просил о чем-то, и я, боясь забыть, ставила на запястье ручкой какие-то отметки: крестики, нолики…
Один раз Иван не выдержал, подошёл и нарисовал сердечко. Именно с этой фотки начался фотоальбом. Нарисованное сердечко на запястье.
Может быть, я слишком много времени провела в гардеробной, где пыталась прекратить перебирать его рубашки, сортировать их, вывешивая влево, те, что он уже не носил и которые надо было сдать в приют и убирая направо, те, которыми Ваня пользовался чаще всего. По центру висели рубашки, которые он одевал по какому-то случаю.
Может быть, я слишком сильно задержалась в ванной, когда собирала свою косметичку и при этом рассматривала флаконы с шампунями мужа.
Я не знаю, как я задержалась и почему я не успела до четырех исчезнуть из квартиры, но когда дверь хлопнула, я, все ещё стоя в ванной, уронила в раковину стеклянный флакон с ванильным маслом, которым пользовалась перед сном, чтобы разгладить сухую после душа кожу.
Наплевав на флаконы, на осколки, я аккуратно вышла из ванной и, пройдясь по коридору, выглянула в холл.
Иван бросил со всей силы сумку на полку и тяжело вздохнул, опёрся о комод спиной, запрокинул голову, и в этот момент его что-то смутило.
Он перевёл взгляд и увидел чемодан, который я собрала и оставила сбоку.
Ваня быстро, в один момент нашёл меня взглядом.
— Извини, — сказала я хрипло, в душе содрогаясь от паники. Иван промолчал. — Я уже ухожу, — произнесла я нервно, пролетела быстро в кухню и, осмотрев её, не найдя то, что мне было нужно, дёрнулась обратно к прихожей, но дорогу мне перегородил Иван.
Он молча обошёл остров и открыл ящик с кружками, гончарная мастерская это диагноз, что вероятнее всего в ящиках всегда будут разномастные, немного нелепые кружки, была одна такая под белой глазурью с мордочкой лягушки с одной стороны, морду я раскрашивала кисточками и после высыхания чашка выглядела не самым лучшим образом, но Ваня тогда сказал, что это его, но вместе с тем почти никогда не пил из неё чай.
И сейчас Иван вытащил её с полки и, подойдя ко мне, встав сбоку от острова, мягко поставил кружку на столешницу.
Подвинул двумя пальцами ко мне, намекая, чтобы я это забрала.
— Это твоя кружка, — сказала я затравленно и спрятала руки в подмышки, словно бы они, зажив собственной жизнью, резко бы схватились за чашку.
— Я знаю, что это моя кружка, — сказал хрипловато Иван и посмотрел ещё раз на уродливую моську лягушки, — но дело в том, Даня, что из этой кружки пила постоянно ты…
Глава 35
Она даже не захлопнула дверь.
И убежала по лестнице вниз, бесшумно перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, как будто бы я мог погнаться за ней, как будто бы я мог и дальше обрекать её на жизнь с чудовищем, который к своим годам не смог усмирить собственных бесов.
Эта история не про первую мою жену, это история про Даню. Любовь, к которой оказалась намного сильнее, чем мой эгоизм.
Я не хотел обрекать её на разочарование.
Я не хотел делать ей больно, потому что это я совершил ошибку.
В самом начале.
Восемь лет назад мы нарушили самый главный закон тождества. Есть такая тема, что люди, входя в отношения, договариваются о равнозначности понятий. Например, о том, что любовь это значит брак, это значит забота, поддержка, верность. Это оба супруга должны проговорить в самом начале, а также должны ещё озвучить личные мысли о том, что семья это я, ты и ребёнок, либо в моём случае — я и ты.
Самое чудовищное во всем этом, что мне безумно хотелось её догнать.
Догнать, наобещать с три короба, добиться того, чтобы она мне снова поверила. Лететь вслед за ней по этой лестнице, которую я за последние дни стал ненавидеть, лететь, выскочить из подъезда, ударить кулаком в дверь, чтобы поймать её, остановить её машину.
Но вместо этого я стоял словно напротив коридора и не мог сделать шагу, чтобы дверь закрыть за ней.
Это чудовищно больно.
Противостоять.
И вдвойне противостоять самому себе, потому что чувствовалось, как будто бы у меня жилы рвались, каждая мышца получала в секунду тысячу иголок. А сердце лихорадочное, не знающее, как себя повести в этой ситуации просто билось. Хотело разломить клетку, вырваться наружу и бежать, бежать за ней.
Я запрещал себе шевелиться, мог только сжимать пальцы в кулаки и с присвистом дышать, как старый туберкулёзник.
Курить так захотелось, задыхаться едким дымом, глотать его так, чтобы через пять, десять сигарет в висках заломило настолько сильно, что счастьем показался бы сон.
А ещё выпить хотелось. Горечь внутреннюю разбавить огнём от вискаря. Я не понял, сколько простоял в растерянности глядя на подъезд. Но все же, превозмогая боль, я закрыл дверь, почему-то звуки были острыми, резкими, они как будто бы отщёлкивались прямо у меня в голове.
Я ушёл в кабинет. Открыл бар. Наплевав на все, пил из горла виски.
И не представлял, что мне дальше делать, какая жизнь меня дальше ждёт, а что будет потом?
В груди клокотало, когда перед глазами встала картинка цветущей весны. И чтоб по дорожкам яблоневый цвет такой лежал, как снег, и мне навстречу шла Даня с трёхлетним мальчиком на руках. Он хватал её за волосы, тянул на себя, а она только усмехалась и поправляла локоны, отбрасывала светлые пряди за спину.
А я стоял, ни жив, ни мёртв, смотрел на эту пасторальную картинку. Понимал, что это не мой ребёнок. Понимал, что она улыбается и без меня. И почему-то мужчину рядом с ней я не видел, он просто фоном существовал, шел где-то рядом, только силуэт, но мне уже хотелось ему голову открутить, шею перегрызть.
Из Дани получилась бы самая нереальная мать, такая, которая своего ребёнка будет холить и лелеять, когда малыш будет плакать, она будет рассказывать сказки, прижимать к себе. И уж точно не станет упрекать в том, что зря родила.
Нет, Даня будет каждый раз со всхлипами говорить о том, что безумно рада, что у неё есть малыш.
Глубокой ночью меня скрутило такой сильной судорогой, что я выл, лёжа возле кровати на полу. Бил кулаками глянцевый паркет, рычал и мне казалось, даже ногти ломал о мелкий рисунок, было физически больно, меня ломало, выкручивало.
Это так я ощущал её уход, у меня словно бы из сердца выдирали куски, как будто бы она его с собой хотела забрать. И, наверное, это правильно, уйти забрав самое ценное, самое нужное и то, что безрассудно тянулось к ней.
Мне казалось, что я безумно сильный, мне казалось, что, черт возьми я буду сидеть под утро в ванне и смывать с костяшек на кулаках кровь вперемешку с мелкой трухой от дерева.
Думалось, что ничего во мне живого не осталось, а оно дрожало, скулило, выло и отчаянно требовало набрать её номер, чтобы просто услышать сонный голос, её мягкие интонации, какие обычно бывали после сна:
— Ванюш, ты уже проснулся, да?
Только она могла прижиматься ко мне ночью и шептать:
— Ты самый лучший, самый заботливый, самый шикарный, самый чудесный муж. Такой внимательный.
Тогда мне казалось, что мне все по плечу. Что я все смогу. Как будто бы она своими признаниями каждый раз заклинала меня. На заботу, на внимание, на любовь.
И, осознавая потерю меня скручивало как наркомана со стажем в двадцать лет: у меня тряслись руки, во рту стояла кисловатая слюна, я облизывал губы и часто шмыгал носом словно бы вот вот получу желаемую дозу, получу, и перед глазами у меня родится радуга.
Я впервые проспал на работу.
Нет, я даже не на работу проспал, я проспал на суд, и поэтому, когда я очнулся, лёжа на полу в ванной, прижимаясь щекой к ледяному кафелю, тело не захотело прийти в норму. Я встать не мог, а в дверь долбили, что-то кричали, мне понадобилось чёртова прорва усилий для того, чтобы просто встать на ноги, а уж о том, чтобы дойти и посмотреть, кто меня так сильно хочет видеть, я даже не буду рассказывать.