Анна Тищенко – Необслуживаемая зона (страница 2)

Пахомов, проходя за их спинами с планшетом диагностики, фыркнул:

— А я вот слышу, как третий левый винт просит смазки.

Сергей поднял глаза.

— Дед, он не просит. У него вибрация в допуске.

— В допуске — это когда начальство не слышит. А я слышу.

— Вы с железом разговариваете?

— А ты со своим кодом не разговариваешь?

Сергей хотел возразить, но передумал. На первый взгляд всё было чисто. И всё-таки Артём видел на этой зелёной карте маленькое пятно будущей беды. В резервных аппаратах оставались три старых инерциальных блока. Их должны были заменить на новые отечественные ещё месяц назад, но поставка задержалась, а демонстрацию переносить не стали. «Некритичный риск», сказали на совещании. «Компенсируется внешней коррекцией», сказал подрядчик. «Не будем срывать государственные испытания из-за трёх коробочек», сказал Нагорный.

Артём тогда подписал допуск, но добавил примечание: «Риск коррелированного дрейфа при потере внешней коррекции не исключён». Нагорный прочитал, поднял глаза и сказал:

— Вы всегда оставляете себе окоп.

— Нет, — ответил Артём. — След.

За сутки до испытаний он говорил с женой по видеосвязи.

Марина работала врачом в Светлом Мысе — посёлке между старой дизельной станцией, больницей на двадцать коек и промёрзшим заливом. Связь шла с задержкой. Изображение то рассыпалось на серые квадраты, то возвращалось: усталое лицо, тёмные волосы, халат поверх свитера, кружка с облезшей надписью «Лучший врач года». Артём всегда хотел спросить, откуда у неё эта кружка, и всегда забывал.

— Ты опять не приедешь, — сказала она.

Он сидел в цехе. За его спиной стояли белые корпуса аппаратов «Метели»: длинные, закрытые защитными кожухами, с неподвижными винтами, похожие на спящих птиц.

— После испытаний.

— После испытаний будет отчёт. Потом комиссия. Потом доработка. Потом у тебя появится новая причина быть незаменимым.

— Марин.

— Не «Марин». Я не диспетчерская заявка, Артём.

Он молчал. Он вообще слишком часто молчал. Раньше Марина думала, что в этом есть сила. Потом поняла: иногда мужское молчание — не сила, а способ не подпускать к себе никого даже тогда, когда сам уже не справляешься.

— Ты домой приходишь как на профилактический осмотр, — сказала она. — Проверил: жена функционирует, ужин остыл, ребёнка нет, потому что некогда, посуда в раковине, всё штатно. И обратно на завод.

— Это нечестно.

Он поднял глаза.

Она устала. Не красиво устала, как в кино, а по-настоящему: с красными веками, с раздражением, с тем выражением лица, когда человек сейчас скажет лишнее и уже заранее знает, что пожалеет.

— Я иногда думаю, — сказала Марина, — ты строишь эту свою «Метель» не для людей. Ты строишь её, чтобы что-то доказать отцу.

Артём застыл. В цехе за его спиной тихо повернулся на стенде винт тяжёлого борта — медленно, беззвучно, как крыло огромной птицы во сне.

— Он не должен был умирать, — сказал Артём.

Марина смягчилась. У неё часто так бывало: сначала ударит словом, потом сама же положит ладонь на ушибленное место.

— Конечно, не должен. Но ты тоже не должен всю жизнь лететь вместо него.

Он хотел ответить, но связь дёрнулась, лицо Марины распалось на квадраты, и разговор закончился не точкой, а обрывом.

Теперь, в зале управления, Артём слышал эту фразу под гулом вентиляции: «Ты тоже не должен всю жизнь лететь вместо него». За панорамными окнами Север стоял во всей своей тяжёлой, безлюдной силе. Низкое небо не висело — давило. Снег полз над бетонными плитами, как дым, и ветер, казалось, не дул, а точил мир, снимая с него всё лишнее: тепло, звук, цвет, самоуверенность.

Нагорный вышел к комиссии. Он говорил без микрофона, но так, будто микрофон был встроен в саму его осанку.

— Коллеги, сегодня автономная логистика перестаёт быть образом будущего и становится промышленной реальностью. Мы покажем систему, способную обеспечить северные промышленные районы связью, снабжением и аварийной доставкой даже там, где человек вынужден отступить перед погодой.

Пахомов, не поворачиваясь, буркнул Сергею:

— Когда человек говорит «промышленная реальность», реальность обычно берёт монтировку.

Сергей фыркнул.

— Дед, вы токсичный.

— Я практичный. Токсичный — это когда без пользы.

Алина вдруг улыбнулась, не отрываясь от наушника.

— Тише вы. Они слышат.

— Кто? Комиссия?

— Нет. Мачты.

Сергей покачал головой.

— У нас связистка шаманит над радиоканалом, механик угрожает винтам, главный инженер ненавидит подвиг. Отличная зрелость промышленной экосистемы.

Пахомов довольно кивнул.

— Зато скучно не будет.

Артём смотрел на главный экран. На лице у него не было ни торжества, ни тревоги, хотя тревога уже стояла в нём, как давление перед бурей. Он дождался, пока последняя строка самодиагностики станет зелёной.

— Запуск.

Сначала поднялись малые разведчики.

Они оторвались от площадок резко, почти бесшумно, тонкими тёмными росчерками в белом воздухе. Ветер сразу попытался сбить их с высоты, но аппараты ушли вперёд и вверх, проверяя плотность воздуха, ледяную крупу, вертикальные потоки. На экране их маршруты вспыхнули синими линиями; в реальности они почти исчезли в снегу, только иногда выдавая себя коротким блеском обогретой кромки.

Потом проснулись тяжёлые конвертопланы.

Они не взлетали — принимали на себя вес неба. Винты раскрутили снег в белые чаши, корпуса дрогнули, опоры чуть просели, и машины медленно оторвались от бетонных плит. Воздух загудел низко, грудно, словно где-то под полигоном заработала огромная скрытая турбина. Снег взвился вокруг аппаратов, но не хаотично: каждый борт вырезал в белом вихре свою воронку, свой коридор, свою временную геометрию.

На экране рой выглядел не как набор машин, а как мысль, нарисованная точками и линиями. Аппараты расходились, сходились, меняли высоту, передавали друг другу поправки. Один шёл ниже, вдоль теплового следа трубопровода. Другой поднимался выше, чтобы стать временным узлом связи. Третий уходил в сторону, проверяя карман обледенения. Малые разведчики метались впереди, как нервные импульсы большой системы; тяжёлые борта двигались медленнее, но в их медлительности была уверенность хорошо рассчитанной массы.

Алина слушала эфир и почти улыбалась.

— Первый чистый. Второй чистый. Третий ворчит, но держится.

Сергей посмотрел на неё.

— «Ворчит» — это какой параметр?

— Тот, который ты увидишь через две минуты в логах.

Пахомов хмыкнул.

— Учись, студент. Девка канал ухом видит.

— Я кандидат технических наук.

— Тем более учись. Звание есть, слуха нет.

На короткое мгновение Артём позволил себе почувствовать радость.

Не гордость — гордость была слишком громкой, слишком похожей на речь Нагорного. Это было другое чувство: редкое, почти тихое инженерное счастье, когда годы расчётов, ночей, ссор, сорванных сроков, разбитых пальцев, брака, который трещит где-то в углах, и тысяч маленьких решений вдруг собираются в вещь, которая не просит веры.

Она просто работает. Девять минут спустя Алина выпрямилась. Не резко. Наоборот — слишком медленно, будто сначала услышала что-то не ушами, а позвоночником. Улыбка ушла с её лица. Она прижала ладонь к наушнику, второй рукой потянулась к клавиатуре, но пальцы на секунду зависли над клавишами.