Анна Теплицкая – Все их деньги (страница 12)
И дальше в том же духе. Злые реплики давно перестали вызывать у меня омерзение и брезгливость, наоборот, этот исследовательский опыт явно пошёл на пользу; благодаря ему я понял, какая грязь ворочается у них в головах, оставаясь незамеченной за вежливостью и учтивыми улыбками. Пустая болтовня продолжалась целый день, иногда я не выдерживал и под ником Sveta2000 писал туда что-то, по моему скромному мнению, мотивирующее, вроде: «Вы вообще работаете? Откуда столько времени свободного?» Но мне не отвечали или отшучивались между делом, оказалось, что авторитет не передаётся пустому нику в чате, кто бы за ним ни стоял.
На экране телефона высветилось уведомление о новом сообщении, оно было от Эллы, жены Михеича. У меня ёкнуло сердце, и я не с первой попытки попал пальцем в иконку «вотс-апа», вдруг ставшую совсем крошечной.
Я встал и, мгновение поколебавшись, перезвонил. Трубку взяли сразу:
– Да?
– Элла, привет!
– Привет, Лев.
– Спасибо за поздравление. Очень трогательно, что ты помнишь.
– Как я могу забыть?
Я замешкался, наткнувшись на напряжённое молчание, и потом робко поинтересовался:
– Может, пообедаем сегодня вместе?
– В твой день рождения?
– Почему бы и нет?! Я не праздную, а тебя хотел бы увидеть.
Трубка помолчала.
– У меня нет подарка.
– Элла, ну ты что, какие подарки?! Наша встреча будет для меня лучшим подарком.
– Я тебе наберу попозже, ладно? Ближе к обеду.
– Хорошо. Я жду.
Она отсоединилась, а я, повеселев, продолжил завтрак. В общем, я человек позитивный, редко злюсь или впадаю в хандру, не то, что мои друзья. Между делом я открыл на планшете проект нового ресторана, присланный на утверждение – на рендерах[7] всё выглядит потрясающе.
Каждый собственный объект, не связанный с деятельностью Компании, я контролирую лично, особенно много времени уделяю разработке начальной концепции. В наших кругах меня считают «талантливым экономистом, умеющим находить баланс между специфическим собственным вкусом и потребностями социума» (цитата из интервью эксперта в региональной газете), поэтому сравнительно много моих проектов имели коммерческий успех. В тех редких случаях, когда проекты себя не оправдывали, я умел вовремя признать поражение и свернуть начатое, понеся минимальные убытки. Выбирая между двух вариантов цветовых решений входной группы ресторана, я то и дело возвращался мыслями к Элле.
Уже после того, как я женился и родились, одна за другой, девчонки, на очередной конфликтной стрелке какой-то обдолбыш прострелил Михеичу плечо. Рана оказалась серьёзная, была задета артерия, а Михеич госпитализирован в критическом состоянии. В тот момент я даже не удивился, как будто всегда знал, что у нас с Эллой ничего не кончилось; и её брак, её семья с другим, это как-то не по-настоящему.
Я сразу приехал к ней. Трепетал как мальчишка в ожидании Рождества, Элла бросилась ко мне с нескрываемым нетерпением.
– Боже, как это всё ужасно, – она рыдала, обхватив меня, хоть это сложно – замкнуть руки за моей спиной. Я неловко гладил её, утешал, как мог и старался быть искренним. По правде говоря, не было мне дела до Михеича, хотя только из-за него мы с Эллой почти через четыре года после расставания всё-таки оказались в постели вместе. Я так часто возвращаюсь в памяти к той ночи, как будто она длится до сих пор, будто она до сих пор не кончилась.
Их спальня. Я стучусь, прежде чем войти. Ей моя шутка не нравится. Мы валяемся на их супружеской постели и до рассвета не можем наговориться. Элла рассказывает про будущее с восторгом, описывает наш с ней загородный дом у озера, наших двух огромных котов Йосю и Франсика, нашего сына, похожего на меня, и дочь, такую же красивую, как она. Я хоть и слушаю её, но не вдумываюсь в слова, а ловлю только звуки и интонации, она утаскивает меня в свою полуночную песню, убаюкивает и усыпляет. А потом Элла, полностью обнажённая, подходит к широкому окну, выходящему на север, на Манежную площадь, и настежь распахивает его. Студёный воздух, ворвавшийся в комнату, не отрезвляет меня. Некурящая Элла вдруг закуривает, отводит волосы за уши, чтобы не попали в пламя, а я просто смотрю внимательно, стараясь не моргать, и только всё мну простыню, ставшую в моей руке податливой и влажной.
Уже под утро она показала мне гостиную с высокими потолками, со статуями античных богов меж стройных колонн. Посередине залы стоял огромного размера рояль.
– Не знал, что Михеич играет, – усмехнулся я.
Она ходила за мной по пятам, словно боялась, что я развернусь и уйду или просто не хотела оставаться совсем одна. Можно подумать, она не догадывалась, что у меня никогда не хватило бы духу так поступить ни с ней, ни с самим собой.
– Он и не играет, это – часть декора.
Я, весь ещё полный нашего приятного тепла, подошёл к инструменту, погладил его и бережно открыл клап: нетронутые белоснежно-чёрные клавиши разбежались по расширенной клавиатуре, девяносто клавиш вместо стандартных восьмидесяти восьми.
– «Бехштейн» – часть декора?
Фа диез отскочил от стен и звонким эхом прокатился по холлу. Элла присела на краешек кресла и попросила меня сыграть. Я сел на банкетку, рукой отрегулировал высоту, пробежался пальцами. Давно не играл.
– Немолодой и расстроенный.
– Ничего, – она улыбнулась.
– Это я про себя.
Я взял несколько аккордов. Странные ощущения накатывали: я находился в квартире Михеича, сидел за его роялем, к которому он никогда бы и не подошёл, играл для его жены, не осознавая, что она его жена. За окном светало, и я негромко запел:
– Ты у меня одна, словно в ночи луна. Словно в степи сосна. Словно в году весна, – выразительная пауза. – Нету другой такой. Ни за какой рекой. Нет за туманами. Дальними странами…
Я повернулся через плечо, заслышав негромкие всхлипы: она плакала, сжавшись в большом кресле. Мне вдруг показалось, что я большой и сильный, а она маленькая, запутавшаяся в своих эмоциях, девочка, поэтому я встал и обнял её. Что сказать? Время остановилось. Я лишь выдавил из себя что-то типа «Ну чего ты…»
– У тебя такой потрясающий слух, – сказала она сквозь рыдания.
Тут я растерялся и задал вопрос, который прозвучал просто и, на мой взгляд, уместно:
– Почему ты сейчас не выйдешь за меня?