Анна Теплицкая – Нино и её призраки (страница 19)

В зеркале отражалась статуэточка, размера тридцать восьмого — сорокового. Сколько мне тут лет? Примерно семнадцать с половиной… В тридцать три, после рождения двоих детей, уже не получаешь особого удовольствия, рассматривая себя обнаженной, подходишь к зеркалу с опасливой гримасой, нет-нет да и заметишь страшные вещи: рытвины на заднице, рыхлую кожу, дряблость живота и еще много других, перечислить которые мне запрещает отчаяние — не сомневайся, при повороте беспощадный свет обнажит их все.

Другое дело — семнадцать лет: перед собой я видела девушку на пике молодости, с фигурой, которая уже никогда не будет лучше, все еще невинную, но уже созревшую для мужской любви. Я была этой девушкой и испытывала смешанные чувства. Восхищение, зависть, но более всего — горечь от потерянной свежести.

Я уткнулась лицом в зеркало и ощутила спокойную стеклянную прохладу. Обалдеть, как все реалистично в этом гипнотическом сне. Где же все это происходит на самом деле? Где я нахожусь? В моей голове или в этой комнате, здесь и сейчас? В параллельной реальности? И вообще, что я здесь делаю? Ночью в этой квартире.

Вдруг нахлынули эмоции — сердце заколотилось как сумасшедшее, и я охнула от неожиданности, подумала, что настиг меня наконец сердечный приступ. Я все вспомнила: пошла ночью попить воды и замерла у его дверей. В шестикомнатной квартире Беридзе у Гелы была собственная спальня. Его жена Лейла никогда с ним не ложилась, у нее была своя комната, дальше по коридору.

— Почему родители спят отдельно? — однажды спросила я у Ии.

Она пожала плечами:

— Уже года три так… С тех пор как мама первый раз поймала отца на измене.

Так я узнала, что у Гелы есть подружки. Как ни странно, я ощутила прилив обожания. Лейла совсем не нравилась мне, а я ей. Между нами всегда была стена, которая внешне никак не проявлялась. Тогда я еще думала, что, быть может, из нас двоих ее чувствовала только я.

Изо всех сил я старалась объективно оценить жену моего любимого. Лейла была полная, с большой грудью, вечно разрумянившаяся от жара плиты, но красивая и пышущая здоровьем. Она постоянно была дома, держала его в крепких хозяйских руках. Утро у нее начиналось с производства заготовок в фабричных масштабах: они с бабушкой Кетеван лепили пельмени, манты, хинкали, варили ягоды, резали капусту, потом все это складировали в трех больших морозильных камерах. Лейла все пыталась приобщить к женскому делу Ийку, да только бесполезно — разве было нам до этого дело?

Однажды Лейла замешала крутое тесто и сунула нам в руки по скалке, показывала, рассыпая муку, как тонко-тонко раскатать идеальный круг. Ия кинула деревяшку сразу, демонстративно села на кухонный диванчик и стала глядеть в окно, а я решила постараться, раз уж моя подруга так быстро сдалась. Я пыхтела и терла рукавом лоб, быстро ставший мучным, давила этот мякиш скалкой, но он все никак не хотел послушно распластаться по столу, как у бабушки Кетеван. Тогда я переворачивала его и начинала усердно повторять свои действия. Лейла смотрела, смотрела, потом взяла задеревеневший кусок и, выразительно подняв брови, взглянула на мать.

— Лейлочка, шени чири мэ[2], не расстраивайся, — сказала Кетеван.

— Мне ни холодно ни жарко. Главное, чтобы у меня были силы всем им готовить до конца дней.

Дальше она за секунду раскатала шесть аккуратных, тонких, как пергамент, лепешечек и положила в центр каждой шарик фарша с листьями кинзы. «Вот так заворачиваешь хинкали, Нино, смотри внимательно на складочки. В идеальной хинкали двадцать одна складочка, это истинное мастерство». Несмотря на старания, у меня получилось ровно три жирные складки. Больше на кухню нас не звали.

Стук моего сердца приблизительно такой же оглушительный, как выстрел пушки в полдень в Петропавловской крепости. Казалось странным, что его не слышат все без исключения обитатели квартиры, даже глуховатая бабушка Кетеван. Я воровато оглянулась, вдруг кто-то выйдет. «Эй, Нино, успокойся, — сказала я себе. — Это все не по-настоящему, тебе уже не семнадцать лет. Тебе почти тридцать четыре».

Итак, что я тут делала… Я слушала глубокое дыхание Гелы. От этого меня бросило в жар и заколотило так, что я прислонилась к стене. Полезли сумбурные мысли: а вдруг я все не так поняла, ведь что у меня есть по большому счету, одна лишь фраза: «Ты самая красивая молодая женщина, которую я встречал, Нино». А все, больше никаких знаков для меня от него не было. Я сама вырастила в себе эту любовь?

От понимания того, что Гела к неконтролируемому росту большого чувства не имеет никакого отношения, этой девочке легче не становилось.

В то время мы с Ией часто оставались друг у друга на ночевку, болтали до утра и играли в карты. У нее была небольшая комната с односпальной кроватью, но когда я оставалась на ночь, Лейла устраивала нас в просторной гостиной. Бывало так, что на выходных Ия ночевала у нас, но квартиру Беридзе мы любили больше, ведь она была на Петроградке, совсем рядом с кинотеатром «Мираж».

За случаем в библиотеке ничего не последовало. Я окрестила это именно «случаем», хотя ничего там, к моему большому сожалению, не случилось. Когда мы с Гелой ненароком встречались на кухне за завтраком, он вел себя как всегда: короткий кивок, добросердечное объятие, ничего не выдавало в нем нетерпеливого ожидания моего прихода. Я пыталась уловить скользкий блеск в его глазах, он бы подсказал мне, что между нами что-то есть, что тот разговор действительно случился, а не я вообразила его себе из-за неуемной детской любви. Все было тщетно — он совершенно не выглядел как человек, сходящий с ума, который не знает, куда себя деть от запертой страсти, затаенного, пылающего внутри огня.

Приотворенная дверь позволяла увидеть уголок комнаты с краешком кровати, частью зеркального шкафа и куском ковра. Я стояла около нее и обмирала, почти бредила в полубессознательном состоянии. Что же мне делать? Просто зайти в спальню? Может, я для него никто, просто дочь партнера? Что будет? Вдруг Гела проснется, рассмеется и выгонит меня из своей спальни или скажет: «Ниноша, дурочка ты наша, ты что такое напридумывала? Иди скорее в свою комнату». А если там с ним Лейла, они занимаются сексом, а я такая встану в проеме, как имбецилка неподвижная… Она разозлится и выкинет меня ночью из своего дома, и, кстати, будет права.

Такие рассуждения хорошенько меня остудили, я испугалась позора, развернулась, побрела в сторону нашей с Ийкой комнаты, как вдруг отважная решимость вернулась. Я остановилась и нахмурила брови. И что? Опять потом страдать? Не могу больше все это терпеть, гадать, как он ко мне относится, просыпаться ночью, не зная, куда себя девать. От всего этого подступала тошнота. Зачем он вообще сказал, что я самая красивая женщина! Он заставил меня думать обо всем этом слишком много. И зачем? Он же взрослый мужчина, неужели не понимал, что со мной будет? Теперь я хотела определенности. Все, иду! И будь что будет.

В этих тягучих, как джем, размышлениях я совсем забыла, что вообще-то мне нечего бояться, все это уже давно произошло, но прошлое уже схватило меня и не собиралось отпускать.

Я легонько толкнула неприкрытую дверь одними пальцами, и она бесшумно отворилась. На меня пахнуло душным сонным воздухом, я скорее почувствовала, чем увидела, что Гела в комнате один: отец моей подруги спал в лунной безмятежности, раскинувшись на большой кровати.

Стоя неподвижно, я тихонечко разглядывая его, стараясь не дышать. Если сейчас кто-то проснется и застукает меня за этим занятием... Какой кошмар, просто позорище. Надо войти в комнату. Может, сесть к нему на кровать? Но тогда матрас провалится, и Гела уж точно проснется, и не будет варианта выкрутиться. Что мне сказать в таком случае? «Я шла в туалет, а тут вот пришла сюда, извините». Вот если что, все это промямлю. Бред какой-то.

Усилием воли я заглушила мысленный поток — надо отгородиться от собственных эмоций. Эту сцену я хотела пережить вновь, но не так, как свадьбу, окунувшись в прошлое с головой, а со стороны; да, я хотела пойти на этот фильм в кино, прихватив с собой умное тридцати трехлетнее сознание. Почему? Мне нужно было понять Гелу. Итак, уважаемые присяжные наблюдатели! Смотрите, сорока двухлетний мужчина в постели с семнадцатилетней девушкой! За стеной спит его драгоценнейшая супруга, а еще сын, а еще дочь, а еще мать. Что же он делает? Лишает девственности дочь своего друга и партнера. Зачем? Какова его истинная мотивация? Можно ли оправдать этот омерзительный поступок взрослого мужчины, предавшего свою семью и друга? Это зависит от того, чем он руководствовался: уступил ли он чувству или поддался похоти? В этом и нужно было разобраться, взглянуть на ситуацию, оторвавшись от сумасшедшей влюбленности, мешавшей увидеть ситуацию в истинном свете. Для этого мне просто необходим мой взрослый мозг.

Гела был плотного, но стройного телосложения. О, да… я рассматривала его с жадным любопытством: копна волос закрывала лицо, виден был только очерк небритых скул, большие руки обхватили одеяло, крепкие ноги выгодно подчеркивались светом, пробивающимся через жалюзи. Объективно хорош, признала я. И обстановка играет ему на руку, никакой художник по свету не справился бы лучше. Молодая я смотрела на Гелу через особую призму чувств, но он прошел испытание — нравился мне и сейчас, в тот момент, когда я больше не чувствовала к нему ничего.