Айрис сначала хотела его разбудить, но потом передумала.
Это будет очень неловкий момент. Им надо будет решить, остаться ли Дэвиду тут или перейти на другую кровать, а ещё надо будет раздеться…
Она просто неспособна была сейчас обо всём этом думать. Лучше оставить всё как есть.
Единственное, что она сделала, – это выключила лампу на прикроватном столике и ещё одну, возле дивана, а потом снова опустилась на кровать рядом с Дэвидом.
Книга лежала на покрывале между ними, и в этом было что-то раздражающее, тревожное.
Айрис взяла её, проверила, что письмо Генри Тндалла на месте, а потом встала и положила книгу обратно в чемодан. Она опустила крышку и даже защёлкнула замочки, словно пытаясь надёжнее отгородиться от спрятанного внутри «Ворона вещей».
20 марта 1962 года
Дорогая Вайолет,
надеюсь, что всё ещё могу обращаться к тебе так, что всё ещё имею на это право.
Это совершенно безнадёжное письмо. Не думаю, что ты его прочтёшь. Если бы наше прошлое что-то значило для тебя до сих пор, ты бы уже дала мне знать. Ты молчишь, и этим даёшь мне понять, что я тоже должен молчать. Но я молчал слишком долго. Последнее своё слово я произнёс сорок три года назад, 2 сентября 1918 года. Я не помню, каким оно было. Может быть, я молился, может быть, в отчаянии звал бога или мать, которую никогда не знал. Может быть, это было твоё имя.
Я полагаю, это и есть одна из причин, по которым ты предпочла не отвечать: от меня почти ничего не осталось, ни голоса, ни лица. Что толку встречаться с тем, кого до неузнаваемости изменили увечья и время? Быть может, ты даже думаешь, не самозванец ли я, не решил ли я выдать себя за Генри Тиндалла ради злой шутки. Я не самозванец, в доказательство могу привести слова, которые имеют смысл лишь для нас с тобой: две красные пуговицы, дева Элейн из Астолата. И самые лучшие, означавшие скорую встречу: 24 ноября и 22 октября; не время, но место. Ты ведь знаешь: Генри Тиндалл никогда и никому не рассказал бы, что эти слова значат.
Я чувствую, что должен написать тебе, потому что есть вещи, которые не дают мне покоя и о которых я невыносимо сожалею. В коротком письме, что я передал с Родериком, я мало что сумел объяснить. Идея обратиться к тебе через твоего брата пришла мне в голову слишком поздно, а пишу я медленно и с большим трудом. Печатать на машинке получается быстрее, но письмо к тебе должно быть написано моей собственной рукой и никак иначе.
Во мне живёт крошечная надежда, что ты передумаешь и приедешь ко мне, поэтому я буду ждать тебя до самого последнего своего дня. Беда в том, что этих дней мне осталось совсем немного. И если я сам тебя не дождусь, тебя будет ждать это письмо. Когда оно будет закончено, я оставлю распоряжение передать его тебе в руки, если ты приедешь, или отправить по обратному адресу на конверте, если напишешь.
Вайолет, я хочу попросить у тебя прощения за ту боль, что причинил своей ложью. Умоляю, прости меня! Это был жестокий и бесчестный поступок. У меня не было никого и ничего, кроме тебя, и я предал самого дорогого, самого важного человека.
Но, хотя я и прошу прощения, я поступил бы точно так же и во второй раз. Я не жалею, что скрылся под чужим именем и дал тебе прожить спокойную и счастливую жизнь, не омрачённую мыслями о жалком калеке. Ты заслуживаешь счастья, которого я никогда не смог бы тебе дать. Я жалею лишь, что обманул тебя, хотя обещал всегда говорить тебе правду. Я нарушил обещание, но только потому, что любил тебя. Люблю до сих пор.
Я, как ни старался, не смог забыть тебя, словно рядовой Тиндалл действительно погиб в том окопе и время для него остановилось. Моя любовь к тебе остаётся неизменной, такой же, как в те дни, когда мы прятались в дальних комнатах твоего дома, смотрели на дорогу в Уилчёрч, такую светлую, прямую и манящую, и мечтали, как когда-нибудь вместе уйдём по ней.
Я всё бы отдал, чтобы ещё раз оказаться там рядом с тобой и просто держать тебя за руку.
Но я сам осквернил ложью всё то светлое, о чём мы мечтали. Я обманул многих достойных людей и годами пользовался именем, деньгами и прочими благами, которые мне не принадлежали. Вина тяготит меня, с каждым годом всё больше и больше, а стыд вгрызается в кости, точно черви. В своё оправдание могу сказать лишь, что принял это решение в миг слабости, в миг затмения, когда разум мой был спутан и охвачен паникой.
Тогда в госпитале, в палате для безнадёжных, я очнулся в ужасе, в глубочайшем ужасе. Я не видел ничего, не мог даже понять, закрыты или открыты мои глаза, есть ли они у меня. Я не чувствовал своего тела, а когда попытался кого-нибудь позвать, понял, что и ртом своим не управляю, не ощущаю его, а вместо лица у меня комок боли. Остался лишь слух, и тот был искажён. Видимо, я всё же как-то трепыхался, может быть, стонал, потому что сестра поняла, что я пришёл в себя. Она не стала говорить мне всю правду, чтобы не волновать, сказала лишь, что я сильно пострадал, весь в бинтах и мне нельзя шевелиться. Я ничего не заподозрил. Я был контужен и страдал от последствий кровопотери, потому не способен был мыслить здраво. Я даже не помню, сколько времени прошло до того дня, как со мной заговорил Фрэнсис. Всё смешалось.
Не хочу, чтобы мои слова прозвучали так, словно я перекладываю ответственность на Фрэнсиса. За свою ложь несу ответственность я и только я, но, не будь его, мне бы никогда не пришло в голову выдать себя за другого.
Фрэнсис был честен со мной. Он сказал, как на самом деле обстоят дела: даже если я выживу, я никогда не смогу ходить и, возможно, даже сидеть самостоятельно, один глаз потерян, а второй может спасти лишь чудо, у меня нет нижней половины лица. Кто-то должен был круглосуточно ухаживать за мной, потому что самостоятельно я не мог даже есть и пить. После снятия бинтов я смог питаться болюсами из протёртой пищи, которые нужно помещать почти сразу в горло; но когда я только очнулся, всё было гораздо, гораздо хуже. Я был абсолютно беспомощен. Фрэнсис спросил, есть в Англии кто-то, кто сможет обо мне позаботиться, потому что если такого человека нет, то моя судьба незавидна. В лучшем случае меня перепоручат заботам специального учреждения, где в муках и зловонии оканчивают жизнь такие, как я.
Ещё он сказал, что ты обязательно приедешь, если узнаешь о случившемся, бросишь всё, если придётся, порвёшь с семьёй и приедешь. Он спросил, неужели я хочу сломать твою жизнь, неужели я хочу, чтобы ты день за днём, месяц за месяцем выносила за мной судно. Такого я для тебя, конечно же, не хотел.
У Фрэнсиса было готово спасительное решение. Он уже сказал, что я – капитан Питер Этеридж, мне нужно лишь не отрицать этот факт. Фрэнсис был уверен, что Этеридж погиб и спустя столько времени уже не будет обнаружен ни живым, ни мёртвым. Я знал про обстоятельства жизни Этериджа достаточно, чтобы не возбудить подозрений, знал, как выглядит его подпись; близких родственников он не имел, а сослуживцев никто и не подумал разыскивать, да и вряд ли это было тогда возможно. В том хаосе, что царил тогда в перегруженных госпиталях, совершить подмену оказалось просто. Ни у кого не возникло сомнений. Вот так я и стал Питером Этериджем, а Генри Тиндалл погиб, принеся тебе своей смертью немало страданий. Но я ободрял себя тем, что о моей смерти ты не будешь тосковать вечно, а узнай ты, что я жив, твои мучения могут затянуться на годы.
Фрэнсис говорил, что я совершаю благородный поступок, но в том не было ни капли благородства, один лишь страх. Страх окончить дни в грязной и смрадной богадельне, запертым в тюрьме своего бесполезного тела. Страх, что ты, узнав обо мне, совершишь что-то непоправимое, искалечишь свою жизнь так же, как раны искалечили мою.
Это был тяжёлый шаг – отказаться от того, кого любишь больше себя. Но я это сделал. И ты имеешь полное право отказаться от меня сейчас. Это не изменит моих чувств к тебе ни на каплю.
Сейчас я оглядываюсь в прошлое и думаю, откуда в том юноше, почти ребёнке, могло зародиться столь глубокое и беззаветное чувство, любовь столь сильная и яркая, что её свет десятки лет спустя всё ещё согревает умирающего старика. Только она спасала меня все эти годы, не давала сойти с ума от боли и одиночества, от постыдной беспомощности, от отчаяния, от всех тех демонов, что терзают прикованного к инвалидному креслу человека.
Другим способом сохранить рассудок стали рассказы – я выдумывал истории, чтобы воспоминания и сожаления не сожрали меня изнутри. В некоторые я вплетал кусочки из своего прошлого, точнее, из прошлого Генри Тиндалла. Огромная библиотека в Клэйхит-Корте. Дом с семью башнями. Бесценный часослов, который Родерик показал мне втайне от вашего отца. Озеро, куда мы летом ездили на пикники, и окружающий его лес. Однажды мы с Родериком забрались на дерево и так заболтались, что вы с Фрэнсисом и мистером Роу нас потеряли. Мы говорили о сказках и легендах – определяют ли они дух и ценности создавшего их народа или, наоборот, отражают имеющиеся.
Именно по этим кусочкам твой брат и заподозрил, что Питер Этеридж не тот, за кого себя выдаёт. Моё упущение – я решил, что мои рассказы, выходившие небольшими тиражами, не прочитает никто, кто знал меня в прошлой жизни. Хотя не исключаю, что в глубине души я этого жаждал, намеренно оставлял улики в надежде, что меня кто-то разоблачит, узнает… И кого я обманываю, когда говорю «кто-то»? Конечно же, я думал о тебе, Вайолет.
