Анна Светлова – Узором по крови (страница 3)
– Гостомысл! – Кивнула я, чувствуя неловкость. Когда-то он мне нравился, но в последнее время его настойчивость стала тяготить.
– Я хотел сделать тебе подарок. – Он протянул мне небольшой предмет, завёрнутый в мягкую тряпицу.
Развернув ткань, я увидела изысканное украшение для волос. Вырезанная из кости летящая птица словно застыла в полёте. Тонкие пластины серебра ловили даже скудный свет, рассыпая холодные искры по поверхности.
– Это… воистину прекрасно, – сказала я, осторожно подбирая слова, чтобы не ранить его чувства. – Искусная работа, достойная восхищения. Однако, Гостомысл, столь щедрый дар я принять не вправе. Позволь мне сохранить его в памяти как знак твоего внимания, но это слишком ценная вещь, чтобы просто так её принять.
Его лицо помрачнело, шрам, казалось, стал глубже, прорезав бледную кожу.
– Почему? Разве я не доказал тебе свою преданность?
– Дело не в этом, – сказала я и протянула украшение. – Просто… этот подарок не ко времени.
Он сжал губы, но принял дар обратно. В его взгляде промелькнуло что-то такое, что заставило меня внутренне содрогнуться: смесь обиды и упрямой решимости.
– Понимаю, – ответил он тихо, отступил на шаг, но не ушёл. – Слышал, князь дружину собирает.
Я кивнула, не зная, что ответить. Милава потянула меня дальше, и я поспешила за ней к терему, чувствуя, как его острый взгляд прожигает мне спину.
Проходя мимо Всеслава, Милава опустила глаза, но я заметила, как мой брат проводил её взглядом, в котором читалось что-то большее, чем простое внимание.
В тереме меня встретила нянька Пелагея. Её седые волосы выбивались из-под повойника, а в глазах читалась тревога.
– Опять стреляла, голубушка? – Она покачала головой, разглядывая мои мозолистые пальцы и ссадину на запястье. – Не княжеское это дело. Руки-то все в мозолях, как у простолюдинки. Чай, женихи из хороших родов таких рук пугаться будут.
– Лучше стрелять, чем вышивать, пока половцы жгут сёла и режут наших людей, – огрызнулась я и швырнула нарукавник на лавку так, что вышитые на нём птицы, казалось, взлетели.
Пелагея вздохнула, но спорить не стала. Она знала: каждый вечер перед сном я шептала имена тех, кого хотела убить, как молитву. Имена, которые выжгла в памяти, как клеймо на коже.
– Вот тебе вода для омовения, – сказала она тише. – И сарафан новый надень. Я его на сундук положила.
Я подошла к окну, прижав ладонь к холодному дереву оконницы. С высоты терема открывался вид на крепость и земли за ней. Чёрный Яр стоял на холме, как страж на рубеже. За рекой начинались поля, где крестьяне, согнувшись, возились в земле, а дальше – тёмной стеной вставал лес, густой и непроходимый. А ещё дальше, за лесом – бескрайнее Дикое Поле, откуда приходила смерть на быстрых конях.
Вспомнилось, как шесть лет назад я бежала через этот лес, спотыкаясь о корни, раздирая в кровь ноги и руки о колючий кустарник. Как пряталась в овраге, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать от ужаса, слыша топот копыт и гортанные крики преследователей. Как потом три дня блуждала, питаясь ягодами и отпиваясь родниковой водой, пока не наткнулась на отряд отцовских дружинников, искавших выживших. Помню, как Ратибор нашёл меня, грязную, исцарапанную, с глазами, полными ужаса, и как плакал суровый воин, прижимая меня к себе.
Я коснулась груди, где под рубахой висел маленький серебряный образок – последний подарок матушки. Холодный металл согрелся от тела, словно впитал мою решимость.
– Княжна! – Пелагея тронула меня за плечо, её пальцы пахли травами и мёдом. – Скоро вечерня в храме начнётся. Пойдёшь ли? Отец Феофан сегодня спрашивал про тебя.
Я кивнула. В старой церкви я преклоняла колени, шепча горячие молитвы об упокоении души матушки и о даровании мне силы восстановить попранную справедливость. Батюшка Феофан часто напоминал, что Господь заповедал прощать врагов своих, но в глубине сердца я была убеждена: порой справедливое воздаяние – это высшая мера правды, которую благословляет сам Всевышний.
Когда мы спускались по лестнице, ступени которой были вытерты ногами многих поколений, во дворе раздался шум – лязг оружия, крики стражи, ржание коней. Я выглянула в узкое окно и увидела всадника в запылённой одежде, с лицом, серым от усталости и дорожной пыли. Гонец примчался, загнав коня – пена клочьями свисала с удил, бока животного ходили ходуном.
Сердце моё забилось чаще. Вести с границы. Вести о половцах.
Глава 3.
Батюшка шёл к гонцу, окружённый дружинниками. Солнце било в глаза, заставляя щуриться, но даже сквозь прищур я видела, как напряжены плечи отца.
– Что там, Пелагея? – спросила я и повернулась к няньке, чувствуя, как холодеют пальцы до самых костяшек, словно их окунули в колодезную воду.
– Не знаю, голубка. – Нянька торопливо перекрестилась, её морщинистые пальцы дрожали. – Но сердце моё не на месте. Вороны с утра кружат над крепостью, собаки воют, не переставая… Недобрые вести, чует моё сердце.
Я снова выглянула из-за резного наличника, вырезанного ещё моим дедом. Отец читал какую-то грамоту, и лицо его становилось всё мрачнее с каждым мгновением, словно грозовая туча наползала на ясное небо. Он резко развернулся и крикнул что-то воеводе Ратибору. Дружинники засуетились, забегали, звеня кольчугами и мечами, как потревоженный пчелиный рой. Я видела, как батюшка сжал кулаки, а потом поднял глаза к небу, словно призывая Всевышнего в свидетели.
– Созвать совет! Немедленно! – рявкнул он так, что вороны сорвались с крыши терема.
Что-то случилось. Что-то страшное. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, будто ледяной водой окатили из бадьи. Внутренности скрутило в тугой узел. Также было шесть лет назад, перед набегом: тревожное предчувствие, от которого сводит живот и немеют губы, словно от терпкого кислого мёда.
– Пелагея! – Я схватила няньку за руку, чувствуя, как бешено колотится сердце, словно птица в силках. – Мне нужно узнать, что в той грамоте.
– Княжна, да в своём ли ты уме… – начала она, поправляя вышитый повойник, но я уже не слушала, а побежала к лестнице, перепрыгивая через ступеньки, подхватив подол вышитого сарафана, на котором красные узоры-обереги сплетались с синими нитями, защищающими от дурного глаза. Деревянные ступени скрипели под ногами, выдавая моё бегство. Отец не возьмёт меня на совет – женщинам там не место, даже если эта женщина – дочь князя, умеющая стрелять из лука лучше многих дружинников. Но есть тайный ход, о котором знаю только я: лазейка между стеной трапезной и гридницей, где собирается дружина. Я нашла её ещё ребёнком, когда пряталась от Пелагеи после того, как разбила привезённую из Царьграда чашу. Оттуда можно услышать всё, что говорится на совете.
Сердце колотилось, руки дрожали, пока я отодвигала тяжёлую дубовую скамью, скрывающую вход в лаз.
Паутина липла к лицу, пыль забивалась в нос, но я упрямо ползла вперёд по узкому проходу. Каждый вдох давался с трудом, словно сама судьба пыталась остановить меня. Что-то подсказывало: сегодня там решится участь всего Черноярова.
Я прижалась ухом к щели в стене, боясь выдохнуть. Густой запах дыма от смоляных факелов, хмельного мёда из дубовых братин и мужского пота просачивался сквозь трещину, обволакивая меня, словно погребальный туман. Голос отца звучал глухо, но каждое слово врезалось в сердце острее кривого половецкого ножа.
– Половцы собирают огромное войско. Хан Кончак поклялся напоить свой меч русской кровью и стереть с лица земли все крепости на границе. И первой на его пути окажется Чёрный Яр, – проговорил отец.
В гриднице повисла тишина – тяжёлая, давящая, как перед грозой, когда даже птицы замолкают. Я слышала лишь потрескивание факелов да прерывистое дыхание мужей. Кто-то сплюнул на утоптанный земляной пол и прошептал молитву, призывая защиту Господню.
– Сколько у них воинов? – спросил старый боярин Святослав, его голос скрипел, как несмазанная петля на крепостных воротах. Я явно представила себе его изрубленное шрамами лицо, седую бороду, аккуратно подстриженную, и нательный крест на груди, потемневший от времени.
– В грамоте говорится, не меньше шести тысяч, – ответил отец, и я услышала, как он с силой опустился на дубовую лавку, покрытую волчьими шкурами. – Степь черна от их коней, как погост после мора. Они идут, словно саранча, пожирая всё на своём пути. Сжигают деревни, оскверняют церкви, угоняют скот и людей.
Желудок мой скрутило в тугой узел, во рту пересохло, будто я неделю не пила воды. Шесть тысяч… Я попыталась представить такое войско и не смогла – разум отказывался вмещать эту бездну.
– У нас едва наберётся пять сотен мечей, – проскрипел голос сотника Братимира, и в нём звучала обречённость старого волка, загнанного в ловушку. – И это считая стариков, что меч еле держат, да безусых юнцов, не видевших крови. Запасов зерна на месяц осады, не больше.
Я закусила губу до боли, ощутив, как кровь пульсирует в висках подобно боевым барабанам. Пять сотен против шести тысяч… Это не битва – это жертвоприношение. Как ягнят на заклание поведут наших мужей. Перед глазами встал образ старшего брата Всеслава, который всегда бредил подвигами и славой. Неужели ему суждено пасть от стрелы какого-нибудь безымянного степняка?