Анна Светлова – Узором по крови (страница 13)

– Продолжай, Переяр, – произнёс он медленно, растягивая каждый слог. – И говори правду – всю правду, ничего не утаивая. Я чую ложь за версту. И если ты хоть в чём-то солжёшь мне… – он не договорил, но его правая рука легла на рукоять меча.

Я сглотнул, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. В зале повисла тишина, тяжёлая и давящая, как перед грозой. Где-то в углу заскрипела половица под чьей-то ногой – звук показался громким, как удар колокола.

– Барсбек – опытный военачальник, – произнёс я, и мой голос, внешне спокойный, едва дрогнул на последнем слове. – Он безжалостен и хитёр, как старый волк, что пережил сотню зим. Половцы следуют за ним без колебаний, готовы броситься в огонь по одному его взгляду.

Я замолчал, и перед глазами вновь встала та проклятая картина – кровавая, как закат над полем битвы. От неё до сих пор просыпался весь в холодном поту.

– Я… я видел, как он казнил пленных. Не для устрашения врагов, но для своих воинов. Чтобы выжечь из их сердец последние крохи жалости. Видел, как брат убивал брата по его приказу, доказывая верность.

«Неужели я когда-то считал этого демона своим наставником?» – пронеслось в голове.

Тишина в гриднице стала такой плотной и вязкой, что казалось – воздух превратился в мёд, и дышать стало нечем. По спине, несмотря на жар от пылающего очага, стекали ледяные ручейки пота. Где-то в углу кто-то тихо перекрестился – звук этот прозвучал громче раската грома.

– Почему ты предаёшь своих? – Голос Забавы внезапно рассёк тишину.

Она шагнула вперёд, и пламя факелов заплясало на лице, делая её похожей на лик языческой богини. Тени легли под скулами, заостряя их, а глаза полыхнули зелёным огнём, обжигая меня даже на расстоянии. Тяжёлая русая коса, толщиной в мужскую руку, скользнула по плечу, отливая медью в свете огня.

– Почему пришёл к нам, а не остался среди степняков?

Ах, княжна… Если бы ты знала, какой ценой досталась мне эта правда…

Я медленно повернулся, встречая её взгляд – прямой и беспощадный. Внутри бушевал пожар, пламя которого грозило спалить дотла всё, что осталось от души, но внешне я заставил себя оставаться спокойным.

– Я не предаю своих, княжна, – ответил я тихо, но каждое слово звенело в воздухе. – Потому что у меня нет своих. Нет и никогда не было.

Я расправил плечи, хотя рана под повязкой отозвалась такой болью, словно кто-то воткнул в неё раскалённое железо. Кровь проступила сквозь льняную ткань, расползаясь тёмным пятном.

– Ни среди русичей, что плюют мне вслед, называя нечистым, полукровкой, – голос мой окреп, наполнился горькой правдой. – Ни среди половцев, что зовут меня безродным псом. Я как волк-одиночка, что бродит между двух лесов, не принадлежа ни одному из них. Изгой, что носит в себе кровь двух народов и проклят обоими.

Забава не отвела взгляда. Её ноздри слегка раздулись, а пальцы – длинные, белые, но с мозолями от тетивы – сжались на рукояти ножа, висевшего у пояса. В её глазах промелькнуло что-то – не злоба, нет, но может быть… понимание? Или жалость?

– Волк, говоришь? – Она чуть наклонила голову, и тяжёлая коса, заплетённая с красными лентами, скользнула по плечу, как змея. – Что ж, волк… Докажи тогда, что не ведёшь стаю на нашу овчарню. Докажи, что твои клыки не направлены против нас.

Язык русичей был родным для меня лишь наполовину – мать пела мне колыбельные на нём, но отец учил меня думать по-половецки. Но в этот момент я почувствовал всю его силу и глубину, всю красоту и мощь. И ответил, глядя прямо в её глаза, что горели, как изумруды в пламени.

– Клянусь кровью матери, что умерла в степи, тоскуя по родной земле, – голос мой дрогнул, но я продолжил, – и кровью отца, степного воина Тугара, что пал от меча русича. Клянусь их памятью: я пришёл не предать, а предупредить. Ибо если падёт Чёрный Яр, некуда будет идти таким, как я. Ни в степь, ни в леса.

И некому будет оплакать мою смерть, кроме ветра да воронов.

Я медленно, потому что каждое движение причиняло боль, достал из-за пазухи свёрнутые в тугую трубку пергаменты. Они были ещё тёплыми от моего тела, а на одном из углов виднелось тёмное пятно – кровь.

Развернув их на столе перед князем, я почувствовал, как дрожат руки.

– Вот доказательство моих слов, – произнёс я, и голос мой звучал твёрдо. – Это чертежи византийских осадных машин, которые Кончак планирует использовать против Чёрного Яра. Я выкрал их из шатра Барсбека ценой крови своих братьев по оружию.

Князь Всеволод склонился над чертежами, и я увидел, как его лицо стало ещё мрачнее. Пальцы, покрытые шрамами от многих битв, осторожно разглаживали пергамент. Дружинники столпились вокруг. Их лица каменели при виде искусно нарисованных таранов, осадных башен и катапульт.

– Матерь Божья… – прошептал старый Ратибор, и голос его дрогнул, как у ребёнка. – Это же… это же сам дьявол придумал.

– Хорошо, Переяр, оставайся пока, – произнёс князь.

Но тут вперёд скользнула княжна – бесшумно, словно тень. Её движения напоминали поступь рыси, что выслеживает добычу. Уголки её губ изогнулись в подобии улыбки – но эта улыбка была холоднее льда на реке в самые лютые морозы.

– Оставайся, – повторила она, и голос её прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости послышалась угроза, как в мурлыканье кошки слышится предвкушение охоты. – Но знай: отныне я стану твоей тенью. Буду следить за каждым твоим шагом, за каждым вздохом. И если хоть слово из твоих уст окажется ложью…

Она не закончила фразу, но её пальцы медленно, почти нежно погладили рукоять кинжала у пояса. Этот жест, плавный и грациозный, как движение змеи перед броском, сказал больше любых клятв и угроз.

Что ж, княжна… Я видел смерть, чувствовал её дыхание в степных битвах, но твой взгляд обещает нечто худшее – долгую, мучительную расплату. Похоже, мне придётся доказывать свою правду не только словами, но и кровью.

Глава 16.

Переяр

Двери гридницы взорвались грохотом. Пламя факелов заметалось по стенам, бросая на потемневшие от копоти брёвна тени. В проёме возник дружинник – не вошёл, а рухнул, будто последние силы покинули его на пороге.

Лицо его, покрытое дорожной пылью и брызгами крови, казалось маской мертвеца, выползшего из могильного кургана. Плащ, некогда коричневый, теперь почернел от грязи и запёкшейся крови, свисая рваными лоскутами.

– Князь! – выдохнул он, тяжело рухнув на одно колено прямо на медвежью шкуру, что устилала пол. Голос его хрипел, как треснувшая струна гуслей. – Мы вернулись… Половцы идут, как чёрная туча с востока. Три седмицы пути, не больше.

Он медленно поднял глаза, и в их глубине плескался такой первобытный, неприкрытый ужас, что даже закалённые в боях дружинники, чьи руки знали вес меча с малых лет, невольно отшатнулись назад, словно от удара.

– И с ними… – лазутчик запнулся, бросив в мою сторону взгляд, – с ними Барсбек, правая рука хана. Мы привели с собой пленного половца.

Барсбек… Имя это обожгло мою душу. Воспоминания хлынули потоком: запах горящих юрт, крики умирающих.

По гриднице пронёсся единый вздох, словно из зала разом выкачали весь воздух. Дым от очага завис неподвижно.

Князь Всеволод медленно поднялся с резного кресла. В дрожащем свете факелов его лицо казалось высеченным из серого камня – твёрдое, неподвижное, только желваки ходили под кожей, выдавая внутреннюю бурю.

– Что вы ещё видели? – спросил он, и голос его звучал обманчиво спокойно, как затишье перед грозой.

Лазутчик сглотнул, провёл рукавом по пересохшим губам, оставив на ткани кровавый след.

– Странные повозки, мой князь. Огромные, окованные железом, с длинными медными трубами, направленными вперёд, словно пасти чудовищ из былин. И самострелы… – он развёл руками, показывая размер, и я увидел, как дрожат его пальцы, – такие большие, что их тянут по четыре коня, а тетиву натягивают воротом, как на колодце.

Живой огонь… Я видел, как это пламя пожирает людей заживо, как они мечутся в огненном плену, крича так, что кровь стынет в жилах.

Я шагнул вперёд, чувствуя, как рана на плече отзывается пульсирующей болью. Внешне я оставался спокоен, но во рту пересохло, будто я глотал степную пыль, а пальцы сами сжались в кулаки.

– Это «живой огонь», князь, – произнёс я, и мой голос хоть и звучал ровно, но каждое слово давалось с усилием. – Трубы выплёвывают пламя на сто шагов – оно течёт, как вода, но жжёт сильнее адского пекла. А самострелы… – я сделал паузу, – они могут проломить городскую стену толщиной в два бревна, как стрела пробивает берестяной щит.

Седой, как первый снег, воин, чьё лицо было изрезано шрамами, – с такой силой ударил кулаком по дубовому столу, что кубки подпрыгнули, расплёскивая вино, похожее на свежую кровь. Железные браслеты на его запястьях звякнули, как цепи.

– К оружию зови, княже! – прорычал он, и шрамы на его лице побагровели от гнева. – Выйдем в чисто поле – либо славу обретём, либо кости там оставим!

– Нельзя! – слово сорвалось с моих губ. Я медленно покачал головой, чувствуя, как все взгляды впиваются в меня. Внешне я оставался недвижим, как каменный идол, но сердце моё билось так яростно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку и выплеснется на потемневшие от времени половицы. – В открытом поле вы погибнете все до единого. «Живой огонь» превратит ваши ряды в пепел, прежде чем вы успеете обнажить мечи. Я видел, как горят люди в этом адском пламени… они не умирают сразу. Они бегут, объятые огнём, и кричат так, что этот вопль преследует меня даже во сне.