Анна Светлова – Узором по крови (страница 12)

Слишком близко. Опасно близко.

– Но помни, Переяр, – прошипела она, и нож появился в её руке, словно сам собой. Лезвие дрогнуло у моего горла, и я почувствовал, как её дыхание на миг участилось. Тёплое, предательски неровное. Как будто не только я один здесь задыхался. – Если хоть слово твоё окажется ложью, если из-за тебя пострадает хоть один человек в Чёрном Яру, я сама перережу тебе горло. И сделаю это без сожаления, как убивают бешеного пса.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я видел своё отражение в её зрачках – искажённое, чужое. Полукровка. Человек двух миров. Но страха не было – только понимание. Она права. Я бы сделал то же самое.

– Я понимаю, – сказал я тихо, стараясь не шевелиться под лезвием. – И не прошу доверия. Только возможности предотвратить новые смерти.

Что-то мелькнуло в её глазах – боль старая и глубокая. Рука с ножом дрогнула почти неуловимо. Она отстранилась и, спрятав оружие в складках одежды, выпрямилась. Плечи расправились, лицо стало каменным.

– К вечеру отец будет ждать тебя в гриднице, – бросила Забава, но в последний миг её взгляд скользнул по моему обнажённому торсу – по шрамам, что рассекали грудь белыми молниями, по напряжённым мышцам живота. Мгновение. Одно-единственное. Но я поймал этот взгляд, как ловят падающую звезду. И она поняла, что я заметил.

Румянец вспыхнул на её щеках, словно заря над степью. Губы сжались до белой полоски. Моя кровь ударила в виски, оглушая.

– Ты дрожишь, княжна, – прошептал я, и голос мой стал низким, хрипловатым. – Неужели так ненавидишь?

Она отпрянула, будто прикоснулась к раскалённому железу. Грудь вздымалась под тонкой тканью рубахи – часто, прерывисто.

– Презираю, – выдохнула она. – Ты для меня – грязь под сапогом. Не более.

Я медленно провёл языком по пересохшим губам, наблюдая, как её зрачки расширяются, поглощая зелень глаз. Воздух между нами сгустился, стал вязким, как мёд.

– Тогда почему ты до сих пор здесь? – Мои пальцы сомкнулись на её ладони – той самой, что только что держала нож у моего горла. – Ты же собиралась уходить.

Её дыхание сбилось окончательно. Я чувствовал жар, исходящий от её тела, видел, как трепещет пульс в ямочке у основания шеи.

– Отпусти, – прошипела она, но не дёрнулась. Стояла как зачарованная и смотрела на меня глазами, полными бури.

Наши взгляды сплелись, и в её зелёных омутах я увидел то же, что кипело у меня в крови – ярость, да. Но и другое. То, что заставляло живот сжиматься тугим узлом, а сердце биться так, что рёбра, казалось, вот-вот треснут.

Княжна первой отвела глаза – резко, словно оборвала нить. Дёрнула руку, и на этот раз я отпустил. Но мы оба знали – это была не последняя наша схватка.

Она метнулась к двери, но на пороге замерла. Обернулась. Её пальцы непроизвольно сжимали складки платья.

– Не играй со мной, степняк, – прошептала она. – Я не из тех, кто прощает.

Дверь захлопнулась, оставив после себя гулкое эхо и призрачный шлейф луговых трав. Но в воздухе ещё висело что-то неосязаемое: запах её кожи, тепло дыхания, неосторожное прикосновение.

Кто же ты такая, княжна Забава? Лёд, что обжигает сильнее огня? Враг, что заставляет сердце биться чаще? Или…

Я откинулся на жёсткое ложе, и тело моё разом обмякло, словно натянутая тетива лопнула. Спокойствие, что я выставлял напоказ перед княжной, рассыпалось в прах. Руки тряслись, но не от слабости. От того, что она была так близко. От того, что я чуть не потерял голову.

Внутри меня бушевал ураган. Тревога за людей Чёрного Яра терзала душу: они не ведали, какая лавина крови и стали катится на них из бескрайних степей. Горечь собственного проклятого положения жгла горло – ни степняк, ни русич. Никто. Изгой в обоих мирах.

И ещё что-то – то, чего я боялся назвать даже в самых потаённых мыслях. Восхищение этой зеленоглазой княжной, чья ненависть была такой же яркой и чистой, как её красота. Если бы она знала, что гнев делает её ещё прекраснее…

Голова кружилась от жара. Мысли путались, словно нити в проклятом клубке, который, чем больше распутываешь, тем туже затягивается петля.

– Видела я, как на княжну глядишь, – голос Маломиры прорезал туман боли. Она протянула новую чашу с дымящимся отваром. – Опасно это. Сердце – не степной конь, его не объездишь. Оно само выберет, кого полюбить, а кого погубить.

Жар ударил в щёки, словно меня ошпарили кипятком. Я отвернулся, но её взгляд жёг затылок.

Пальцы Маломиры – тонкие, прохладные, коснулись моего лба. Я зажмурился, вдыхая запах снадобий: мёд и берёзовые почки, полынь и что-то горькое, незнакомое.

Я молча принял чашу, чувствуя, как горячая жидкость обжигает губы и язык. Что я мог ответить?

Закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него приходили видения: степь, залитая кровью, чёрная, как дёготь. Горящие избы, чей дым застилал небо. Плач детей, что резал слух.

И среди всего этого кошмара – лицо Забавы, искажённое горем. Её глаза, наполненные слезами. Её губы, шепчущие моё имя. Зачем же ты явилась в мою жизнь, княжна?

Глава 15.

Переяр

Я принёс им весть о смерти. Не в виде клинков или стрел – хуже. Я принёс весть, после которой никто в Чёрном Яре не уснёт спокойно. И теперь сотни глаз смотрели на меня, а княжна Забава глядела так, будто уже представляла, как вонзит нож мне в сердце.

Гридница князя Всеволода гудела от голосов. Воздух, густой от дыма восковых свечей и горьковатого пота, давил на плечи, как мокрый тулуп. Я стоял перед тяжёлым дубовым столом, изрезанным шрамами от ножей и кубков, чувствуя, как сотня глаз впивается в меня – одни колючие от недоверия, другие жгучие от ненависти, третьи ледяные от страха. Повязка на плече намокла от крови, рана пульсировала в такт сердцу, но эта боль казалась блошиным укусом рядом с тяжестью вестей, что жгли мне душу.

Господи, как же мне сказать им правду? Как выложить весь этот кошмар, что катится на них из степей?

– Говори уже, полукровка! – Князь Всеволод с такой силой ударил кулаком по столу, что дубовые доски взвыли, словно раненый зверь. Седина в его бороде вспыхивала расплавленным серебром в дрожащем свете факелов, глаза горели, как угли в кузнечном горне. – Какую весть притащил в наш дом? Выкладывай всё, да без утайки!

Я медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, ощущая, как он царапает пересохшее горло. Справа от меня застыла княжна Забава – прямая, будто стрела перед полётом. Лицо её казалось высеченным из белого мрамора, но глаза… Бог мой, эти глаза полыхали зелёным пламенем, обжигая меня даже на расстоянии.

«Не смотри на неё, дурак! Не сейчас. Сосредоточься на деле», – мысленно убеждал себя.

– Хан Кончак собрал войско, – начал говорить я, намеренно сдерживая голос, чтобы он звучал ровно, хотя внутри всё клокотало, как кипящая смола. – Такого войска степь не видела со времён самого Шарукана. Тёмная туча половцев уже стоит лагерем в трёх седмицах пути от Чёрного Яра. – Я сделал паузу, обводя взглядом притихшую гридницу, где даже мухи перестали жужжать. – Но не числом своим они страшны.

Воевода подался вперёд, дружинники замерли, как перед боем, их руки инстинктивно потянулись к рукоятям мечей. Старейшины сжали посохи побелевшими пальцами. Даже пламя в факелах, казалось, замерло, прислушиваясь к моим словам.

– Кончак привёз из-за дальних морей новое оружие, – продолжил я, чеканя каждое слово. – «Живой огонь» – пламя греческое, что не гаснет в воде и пожирает всё живое, как саранча. Я видел своими глазами, как горит этот огонь – синим пламенем, что не тушится ни водой, ни песком. Только кровью его можно погасить.

И я помню этот запах – сладкий, тошнотворный, как горящая плоть…

По гриднице пронёсся тревожный шёпот. Кто-то из дружинников перекрестился, князь побледнел.

– И самострельные луки, – голос мой стал тише, отчего все подались ещё ближе, – что плюются смертью дальше и яростнее обычных. Пробивают насквозь даже добрую кольчугу, как шило – сырую кожу. Стрелы их летят, не зная усталости, и попадают туда, куда глаз направит.

– Но страшнее всего то, – голос мой упал до шёпота, и в гриднице стало так тихо, что слышно было, как потрескивают поленья в очаге, – что с ханом идёт его советник, жестокий Барсбек. Тот, кто знает тайны византийских осадных машин и может сокрушить любую крепость, словно скорлупу ореха под молотом.

Барсбек… Даже имя это жгло язык.

– Сказки половецкие! – выкрикнул молодой воин, сидящий по правую руку от князя. Голос его сорвался на высокой ноте от боязни, которую он пытался скрыть за показной бравадой. Лицо покрылось красными пятнами. – Страху на нас, как на малых детей, нагнать хочешь?

Князь Всеволод резко выбросил руку вверх, и гридница мгновенно стихла.

– Подожди, Всеслав, – голос князя прозвучал, как лязг меча о меч, но даже сквозь эту показную твёрдость я расслышал что-то ещё. Тревогу? Страх? Или просто усталость человека, который слишком много повидал на своём веку?

Он поднялся с княжеского места, и массивное кресло, украшенное резьбой и медными заклёпками, скрипнуло под его весом. Шаги по каменному полу отдавались гулким эхом в мёртвой тишине гридницы. Остановившись передо мной, он склонил голову набок. Глаза его – серые, как зимнее небо перед бураном – сузились до щёлочек, изучая каждую черту моего лица, каждый шрам, каждую морщинку. Я чувствовал этот взгляд, как прикосновение раскалённого железа.