Анна Старобинец – Резкое похолодание (страница 25)
…В нашем городке есть настоящая гора. Очень высокая. С восточной стороны она более пологая, лакированная тускло-желтым заезженным снегом. С западной — крутая, с почти отвесным склоном, с кособокими деревьями, с черными камнями и клочьями рыжего бурьяна, выбивающимися из-под белоснежных сугробов.
Ни в одном другом подмосковном городе нет и не может быть горы. А у нас есть. Откуда она взялась, я не знаю. Говорят, это просто какое-то тектоническое чудо…
Каждые выходные папа обязательно ходит туда.
На пологой стороне — горнолыжный спуск с красными островками накренившихся флажков. Справа — ручной подъемник, слева — клуб самоубийц, съезжающих почти с самой вершины на беговых лыжах или санках. По крайней мере раз в неделю кто-нибудь обязательно сворачивает себе там шею.
У подножия горы стоит бревенчатый сарай-раздевалка: там мой папа и его приятели замуровывают свои ноги в горнолыжные ботинки, пьют горячий чай с ромом (все обязательно берут с собой термосы), отдыхают, болтают. Многие приводят с собой на гору детей, и те копошатся у подножия — катаются на санках или елозят на коротких пластиковых лыжах… а потом вместе с родителями идут пить чай в бревенчатую раздевалку.
Папа не брал меня с собой никогда.
Пару раз я приходила на гору сама — но он об этом не знал. Я специально не попадалась ему на глаза — а узнать меня там никто не мог…
Один раз я подглядывала за ним через щелку в бревенчатой стене. Он сидел ко мне спиной, чуть наклонившись вперед — застегивал клипсы на ботинках — и одновременно что-то рассказывал двоим молодым мужчинам в синих спортивных костюмах. Слов было не разобрать. Когда он закончил, синие принялись жизнерадостно хохотать. Отцовского лица я не видела, но было понятно, что он тоже смеется: плечи его мелко подрагивали. Ему было весело. Я ушла.
В другой раз я смотрела, как он катается. Он доехал на подъемнике до самого верха. Лениво отцепил бугель от троса. Постоял немного, спиной к склону, — маленькая темная фигурка на самой вершине. Кажется, он смотрел на закат: небо над горой было в тот момент какое-то мультяшное, нежно-крапчатое, по-детски исчерканное розоватыми полосками и точечками… Потом он развернулся, расправил плечи, слегка согнул колени — и заскользил вниз ритмичным размашистым зигзагом, ловко объезжая бугорки и по пути покалывая их палками — то левой, то правой…
— Зачем тебе на гору? — он смотрит на меня совершенно ошарашенно.
— Ну… ты научишь меня кататься на горных лыжах.
— Тебя? — Сдержанное презрение.
— Меня.
— Ты действительно хочешь? — Удивление.
Просто удивление.
…Не хочу. Нет, я не хочу, я не хочу. Ничего этого не хочу. Но если уж я не могу сказать «нет» — пусть лучше он мучает меня там, на горе.
По крайней мере это моя гора.
— Хочу.
— А ты понимаешь, что там я не смогу таскать тебя на тросе?
…На той стороне горы, где никто не катается на лыжах, на той стороне горы, где растет рыжий бурьян, на той стороне горы, где корни деревьев переплетаются под снегом, — на той стороне горы есть нора…
— Понимаю.
— Хорошо. Завтра я возьму тебя с собой.
…Это наша нора. Моя — и моей волшебницы. Кроме нас, о норе никто не знает.
Я прихожу туда примерно раз в неделю. Иногда чаще. Я приношу моей волшебнице письма и просовываю их в нору. Там всегда холодно; даже летом, даже в самую сильную жару внутренности норы покрыты инеем. Я просовываю письмо, и моя рука леденеет…
Моя волшебница забирает все письма.
— Только не вздумай меня опозорить! Никаких соплей!
…Моя волшебница живет в горе. Она живет там давно, много лет, много веков — с самого начала. С тех пор, как появилась гора.
Я никогда ее не видела и не знаю, как она выглядит. Она почему-то не хочет мне показываться, хотя я столько раз ее об этом просила!.. Но она отказывается. Она просто забирает письма, которые я приношу. Забирает к себе, внутрь горы…
— Никаких «не поеду — не могу»! Это тебе не лес. Там будут горнолыжники!
…В письмах я пишу ей про мои желания. А волшебница их потом исполняет. Не всегда, конечно… Но все же. Все же, как правило, исполняет. Особенно если письмо оформлено правильно…
— Понимаешь? Горнолыжники!
…Правильно это нужно делать так. В центре печатными буквами написать свое желание. Обвести его в кружок. По краям разрисовать страницу маленькими снежинками. Это все делается синей шариковой ручкой…
— Понимаешь? Горнолыжники!
…А потом — черной ручкой — нужно поверх всего нарисовать еще одну большую снежинку. А на обратной стороне написать три раза «Я так хочу». И подписаться — чтобы волшебница не сомневалась, что письмо именно от меня, а не от каких-нибудь посторонних.
— Понимаю. Горнолыжники.
Отец собирает со стола грязную посуду и кладет в раковину. Тарелку с маминой нетронутой порцией накрывает сверху другой тарелкой и отправляет в холодильник.
Горнолыжники… Меня как-то настораживает это слово.
Все в порядке, но мне что-то не нравится.
— Горнолыжники, — говорю я вслух.
Это как контрольный выстрел в голову. На всякий случай, мало ли что…
— Горнолыжники…
— Да что ты заладила? — раздражается отец.
Я молчу. Не объяснять же ему. Молчу.
Не объяснять же ему, что это слово — без всякого значения, просто набор звуков, просто оболочка, — оно не хочет умирать до конца. Придушенное, раздавленное, простреленное — оно все еще живет.
— Горнолыжники, — говорю я шепотом. И чувствую, как оно шевелится. Как его оболочка разглаживается, заполняется изнутри каким-то новым соком, новым, непостижимым для меня смыслом.
В таком виде оно гораздо страшнее, чем раньше. Я не понимаю его. Я ничего не могу с ним поделать.
— Горнолыжники, — говорю я и отпускаю его.
Я бессильна. Оно свободно. Оно серое, уродливое и опасное. Оно не подчиняется мне.
— Соня, да что с тобой? Что с тобой такое?
Он выглядит озабоченным. Он даже протягивает ко мне руку, прикасается к моему лбу… Неужели погладит по голове?… Нет, конечно, нет — просто проверяет, есть ли температура…
— Ничего, — говорю. — Все нормально. Просто… представь себе, папа, что ты кого-то убиваешь — а он все равно живой.
— У тебя температура, — отвечает он. — Горло не болит?
— Нет.
— Насморка нет?
— Нет.
— Все равно иди и ложись.
— Хорошо… Но все-таки… Может так быть, что ты кого-то убиваешь — а он не умирает?
— Быстро ложись, — говорит он. — Я принесу тебе аспирин.
И добавляет:
— Нет. Так не может быть. Когда ты кого-то убиваешь — он умирает.
II
Родители не забирают меня из школы. И не отводят. Никогда. От дома до школы — десять минут ходу, и отец считает, что я не развалюсь, если пройду это расстояние одна. Это будет развивать во мне самостоятельность. Никакой опасности нет — ни утром, когда я иду в школу, ни в три-четыре дня, когда возвращаюсь обратно. У нас маленький тихий городок. Опасаться здесь нечего… В нашем городке совершенно нет злачных мест. Одно-единственное кафе, но там вам ничего не грозит.