Анна Старобинец – Резкое похолодание (страница 24)

— Хватит реветь, — брезгливо командует отец, — и поехали.

— Дальше не поеду, — повторяю я тихо.

— Поедешь.

— Нет.

— А я говорю: поедешь.

— А я говорю… нет.

— Что мне, оставить тебя здесь?

Он улыбается. Он взбешен.

— Оставь.

— То есть мне уйти?

Над нами — заснеженные еловые лапы, сверкающее морозное небо, свинцовая тишина. Холодно, красиво, противно.

— И он ушел куда-то вбок… — фальшиво напевает отец. — Я отпустил, а сам прилег…

Он задумчиво смотрит вправо — в том направлении, куда уходит наша лыжня, — потом косится на меня. Кажется, действительно прикидывает, не поехать ли ему, в педагогических целях, одному — авось я потащусь следом.

— …Мне снился сон про наш веселый оборот…

У отца в голове целая куча всяких стихотворных и песенных обрывков. Но петь он не умеет. Зря он поет.

— …Он был мне больше чем родня… Он ел с ладони у меня… Тра-та-та-та, тра-та-та-та, тра-та-та-та…

Эта фальшивое пение в зимнем лесу звучит так глупо и так беспомощно, что мне сразу становится его жалко — но я все равно не отвечаю, молчу. Сейчас не время для жалости. Он мой противник, у нас борьба. Его раздражение — против моего упрямства. Его отвращение — против моего отчаяния. Его отличная физическая форма — против моей усталости и моих жировых отложений.

— Размазня, — шипит на меня отец, и мне ясно, что победили упрямство, жир и отчаяние. Я победила.

— Может быть, все-таки поедем? — он уже сдал все позиции. — Ну что тебе не нравится? Такая хорошая лыжня, ровная… Ты вон уже отдохнула…

— Нет, — говорю решительно. — Я больше не могу.

— Сопли хотя бы вытри, — он протягивает мне носовой платок.

Громко, протяжно сморкаюсь.

Отец неохотно лезет в свой рюкзак и вытаскивает из него горнолыжный бугель — крепкий ремень с простой деревяшкой на одном конце и маленькой изогнутой железякой на другом. Тот конец, который с железякой, он обвязывает вокруг своей талии, деревяшку протягивает мне.

— Точно сама не поедешь?… — почти просительно.

— Точно.

— …Конец простой: пришел тягач… — заунывно гундосит отец. — И там был трос, и там был врач, и МАЗ попал, куда положено ему…

Я беру в руки бугель; отец поворачивается ко мне спиной и начинает быстро, красиво скользить по лыжне, ритмично покалывая палками снег, оставляя на нем, то справа, то слева, то справа, то слева, аккуратные отпечатки — маленькие круги с темной точкой в центре. Я расслабленно еду за ним на буксире. Мои палки с тихим шуршанием волочатся по снегу и перечеркивают, перечеркивают, перечеркивают его знаки.

Мне наконец хорошо — впервые за сегодняшний день. Мне больше не надо бежать, задыхаться, пыхтеть, потеть, доказывать, стараться не разочаровать, стараться соответствовать… Не надо совершать над собой усилия, заведомо бесполезные, чтобы не упасть лицом в грязь — в переносном смысле — и лицом в снег — в прямом. Все уже произошло. Я уже не добежала, разочаровала, упала и так, и эдак… Я в очередной раз доказала, что зимние виды спорта — не для меня, что я безвольная толстоногая корова, я жирная колбаса, я беспомощная сосиска, я рыдающий бесформенный студень, по ошибке упакованный в оранжевый спортивный комбинезон. Но теперь мне очень хорошо. Я совсем не шевелюсь, и заснеженные пушистые ели сами скользят мимо меня. Ветер приятно освежает лицо, и я жмурюсь от удовольствия, а потом открываю глаза и смотрю на отца, совершенно не опасаясь, что он заметит мой восхищенный собачий взгляд…

Больше всего я люблю смотреть на отца сзади. Тогда можно видеть его прямую спину, широкие, мерно покачивающиеся под синей курткой плечи, сильные длинные ноги, чуть пружинящие в коленях, — и не видеть его лица, на котором в любой момент может возникнуть то выражение, которого я больше всего боюсь.

Не то чтобы презрение — и не то чтобы даже недовольство: скорее, какое-то усталое, вялое недоумение. Иногда оно почти незаметно, иногда даже совсем незаметно, но я знаю, что на самом деле оно есть в его лице постоянно. Оно как болезнетворные бактерии, которые живут в нас с рождения, невидимые, вроде бы безвредные, но всегда готовые напасть. Даже в самые хорошие, в самые спокойные и счастливые дни оно, это выражение, прячется в его лице, неглубоко под кожей. И при каждом удобном случае рвется наружу. Просачивается через слегка кривящиеся губы, вылезает из складок на переносице, тускло мерцает в глазах. Всегда, даже в самые хорошие и счастливые дни он может посмотреть с таким выражением на меня или маму. Предназначается ли оно именно нам или вообще всему человечеству, трудно сказать. У меня было довольно мало случаев это проверить: я видела отца в компании посторонних людей всего несколько раз за всю свою жизнь. А так… В доме у нас не бывает гостей. Близких друзей у отца нет. А если он к кому-то идет — никогда не берет меня с собой. И маму тоже.

Так было всегда. Сколько я себя помню — у отца всегда было наготове это выражение.

Выражение. Само слово немного путает меня. Выражение, — мысленно говорю я. Выражение, — произношу беззвучно, но очень четко артикулируя каждый звук. Выражение, выражение, выражение, выражение, — повторяю я снова и снова, до тех пор, пока слово не лишится значения, пока оно не скукожится, не усохнет, не сморщится. Выражение, выражение, выражение, выражение. Я тщательно выдавливаю из него жизнь, выжимаю, как половинку лимона. И когда оно отдает весь свой сок — теплый сок значения и смысла, — я сразу успокаиваюсь. Теперь оно мертвое и безвредное. Выражение.

Я делаю это редко. Я убиваю лишь те слова, которые кажутся мне опасными…

Я смотрю на отца. Его позвоночник безупречен, его силы бесконечны, его обмен веществ идеален, его движения совершенны. Белоснежные волосы на затылке чуть выбиваются из-под шапки. Отец поседел в ранней молодости, еще до моего рождения. Но седина совсем не портит его. Он красив.

А я пошла в мать. Мы обе — сосиски. Обе — толстые, оплывшие, неспортивные. Мы годимся только на то, чтобы волочиться за ним на буксире.

— Давай поговорим как взрослые люди.

— Давай.

Он встает, подходит к плите и принимается соскребать со сковородки остатки зеленой фасоли.

Зеленая фасоль очень экологична, в ней много витаминов и мало калорий, но мы с матерью толстеем и от нее…

Он ставит тарелку с добавкой мне под нос и снова возвращается к плите.

— Ты вообще отказываешься заниматься спортом?

Он стоит ко мне спиной. Я молча разглядываю стол. На нем три тарелки — моя с добавкой, его пустая и мамина полная — с нетронутым, остывшим, зеленым. Мама лежит в комнате на диване, уже довольно давно. Отдыхает после очередной истерики. Отсюда мне не видно ее, но я знаю, что она лежит на спине, раскинув опухшие ноги, прикрыв в своей особой манере глаза: верхние веки опущены не до конца, под ними видны оголенные желтоватые полоски пустых белков. Ее толстые щеки покрыты пунцовыми точечками…

Я осторожно дотрагиваюсь до своих щек — с левой все в порядке, на правой же по-прежнему нащупывается подлый нечувствительный островок.

— Если ты действительно совсем не хочешь заниматься спортом, я не стану тебя заставлять, — говорит он. — Обещаю. Так что — отказываешься?

Это неожиданный поворот. Это прекрасный шанс. Это мой счастливый билет в безоблачное детство — без пота, без беготни, без унижений, без одышки, без спортивных комбинезонов, без мокрого снега в рукавицах, без твердых нечувствительных пятен на щеках. Какой прекрасный шанс! Он явно говорит всерьез — а значит, выполнит свое обещание. Он говорит со мной грустно, но совсем не зло, мы говорим «как взрослые люди» — а значит, мой ответ не повлечет за собой скандала.

И главное — он стоит ко мне спиной. А значит, я не увижу выражения его лица, и, значит, мне не придется смотреть ему в глаза, когда я наконец скажу: «Да. Отказываюсь».

Я тщательно прожевываю зеленую фасоль, проглатываю ее. Я открываю рот, все еще ничего не говоря, оттягивая момент счастья, смакуя про себя это «да», и это «от», и это «ка-зы-ва-юсь»…

Он возвращается к столу и садится напротив меня. Пристально смотрит. Ждет.

Я бодро говорю:

— Нет.

— Что нет?

— Нет, не отказываюсь. Просто мне не нравятся беговые лыжи. На беговых лыжах я кататься не буду. Лучше что-нибудь другое.

Правая щека отзывается на каждый произносимый мною звук приятной теплой щекоткой. Я машинально прикасаюсь к коже. Размораживается…

— Прекрати себя без конца теребить, — раздраженно говорит отец.

— У меня щеки обморожены.

— Да ничего у тебя не обморожено! По крайней мере снаружи. Все в порядке, совершенно нормальные щеки. Красные и толстые… И чем же ты хочешь заняться?

Отправляю в рот еще одну порцию фасоли, жую.

— М-му, ты мог-гы…

— Прожуй, потом говори!

Быстро проглатываю почти половину, остальное приминаю языком и отодвигаю за щеку.

— Ты мог бы взять меня ма уору.

— Куда?!

— На гору.

— Куда?…

— На гору.