Анна Солейн – Хозяйка приюта, или Я не твоя жена, дракон! (страница 101)
Но это будет еще не сегодня.
— Видишь, — тихо сказал генерал Реннер. — Я знал, что у тебя получится. С тобой дети в безопасности.
Он погладил мою ладонь, и я вздрогнула. Рука была горячей, и мне казалось, что я могу вообще все, если он до меня вот так дотрагивается.
— Мы готовы начинить, объявляй! — прошипела Мелисса мне в ухо.
Так, вот я дуреха! А ну-ка — собраться с мыслями!
— Надеемся, наше выступление вам понравится. Пьеса называется… — Я замялась, но пришлось все-таки сказать, я же пообещала Мелиссе. — “Отродья”.
После моих слов тишина стала еще более абсолютной. Как Мелисса и предсказывала, название “оглушило”.
— Отходите, ну! — зашипела она. — Ничего же не видно!
— Идем, — потянул меня за руку генерал Реннер. — Не бойся, купол крепкий. И я присмотрю за всем.
“Ты все время забываешь, что не обязательно тащить все в одиночку”, — кажется, так он однажды сказал. Поверить в это в самом деле было непросто.
Встав неподалеку, я замерла. Теперь на сцене красовались импровизированные “кулисы” — две ширмы, которые помог принести и установить Аб.
В центре сцены стояли два стула и фонарь. Еще несколько фонарей находилось по краям, так что сцена как будто парила и была видна каждая деталь происходящего, несмотря на сгустившуюся темноту ночи.
— Вы оборзели? — рявкнул кто-то в толпе. — А ну у…
Голос замолчал, и я посмотрела на генерала Реннера, который как раз в этот момент щелкнул пальцами.
— Иногда искусство нужно заталкивать в головы принудительно, — прошептал он, и я прыснула.
На сцену вышел Юджин. Вдобавок к спрятанной под рубашкой подушке, которая символизировала окладистый живот отца семейства, он обзавелся нарисованными усами и ступал тяжело, как взрослый человек. В руках у Юджина была детская колыбелька. Такую следовало вешать под потолок, но Мелиссе пришлось смириться с тем, что, раз потолка нет, можно и поставить на стул.
(“Невыносимо работать в таких условиях!”)
— Во-о-от так, — прокряхтел Юджин. — Во-о-от так.
— Ах, дорогой! — прощебетала Бетти. — Ты уже подготовил колыбельку! Но ведь я только недавно узнала, что у нас будет ребенок!
Она, в платье из тяжелой ткани и фартуке, влетела ему в объятия — эту сцену репетировали раз сто до того момента, когда въедливую Мелиссу она устроила.
— Конечно, а как иначе? — пробасил Юджин. — Я ведь уже люблю нашего малыша. И тебя тоже!
— Правда? И будешь любить, что бы ни случилось? У меня дурное предчувствие.
— Ни о чем не думай!
Они обнялись, старательно изображая поцелуй, а потом разбежались в разные стороны, спрятавшись за кулисы.
Спустя секунду Бетти вышла уже одна — с огромным животом-подушкой и корзинкой для продуктов.
— Яблоки, свежие яблоки! — звонко крикнула Мелисса, изображающая рыночную торговку. В руках она держала корзину яблок. — Ох, леди, вы ждете ребенка! Возьмите бесплатно. Надеетесь на мальчика?
— Спасибо. Вы знаете, даже неважно. Я буду любить моего малыша в любом случае.
В этот момент в углу сцены появилась Софи. Она демонстративно держала в руках монету (огромную, вырезанную из дерева и выкрашенную в желтый, чтобы все увидели). Она подобралась к Мелиссе и протянула ей монету. Крылья она при этом держала раскрытыми. ("Потому что должно быть видно, Софи! Всем, даже с последних рядов!") Впрочем, даже если не смотреть на крылья, вряд ли можно не заметить то, что у Софи глаза по-совиному светятся.
— Уродка! — воскликнула Мелисса. — Воровка! Брысь!
Софи подняла монету повыше (“Понятно же, что она хочет купить? Понятно?”), но Мелисса топнула ногой — и Софи сбежала за ширму.
— Подальше таких нужно от нормальных людей держать, — согласилась Бетти, поглаживая живот. — Одни проблемы от них. Я бы их вообще убивала!
Они разошлись, спрятавшись за ширмы. В этот момент на сцене появилась Софи с монетой в руках и опущенными крылышками. Мелисса принялась говорить из-за ширмы ее голосом — Софи только открывала рот (сама она по-прежнему могла произнести не больше пары слов):
— Как же мне купить еду, если никто не хочет ее продавать? Я так хочу есть! И у меня совсем никого нет. Со мной не хотят даже разговаривать. Ненавижу свои крылья! Ненавижу себя! Как бы я хотела быть обычной и иметь семью, как другие дети! Почему я родилась такой? Что же мне делать? Где же мне взять хотя бы еду сейчас?
Понурив плечи, она зашла за ширму, а затем Бетти душераздирающе закричала.
Потом еще раз, а потом:
— Рожаю!
Это Мелисса добавила в последний момент, чтобы точно все поняли, что происходит.
— Где ты?! — выпалил Юджин, выбежав на сцену. — Дорогая, я иду! Я с тобой!
Он перебежал через сцену в к той ширме, за которой кричала Бетти.
На долю секунды все затихло — а потом на сцену выбралась Бетти — уже без подушки живота. Она тяжело опустилась на стул и сгорбилась.
Вслед за ней вышел Юджин и сел напротив.
— Избавься от этой уродины. Это не мой ребенок.
— Как ты можешь?! Это твоя дочь.
— Моя дочь не может быть этой тварью! Мы обязаны сдать ее в приют! Там умеют иметь с такими дело!
— Но она же наша дочь! Ты говорил, что всегда будешь любить и меня, и нашего ребенка!
— Это другое! Она отродье! Я не могу любить эту тварь!
— Мама! — В этот момент из-за ширмы вышла Лили. В розовом платьице, с улыбкой на мордашке, с рогами и с красными глазками. — Мама, я так соскучилась!
Она подбежала к Бетти и обняла ее за ноги, задрав голову и улыбаясь. Ее красные глаза в темноте светились.
По правде говоря, я была против того, чтобы Лили в этом участвовала.
Но Лили расплакалась, когда услышала, что у нее забирают право играть вместе с остальными.
Вот лучше бы Колобка поставили, честно слово! Сердце же надрывается смотреть? А у остальных... Я пробежалась глазами по лицам горожан. Надо же. Смотрят.
— Я ухожу, — скривился Юджин. — Не могу ее видеть.
— Это твоя дочь!
— Ей не место среди нормальных людей. Я не могу жить с ней под одной крышей.
— Но ты мой муж!
— Или я — или это отродье в нашем доме. Мы не можем ее больше прятать. Ей место в приюте, она отвратительна и опасна. Найди меня, если надумаешь от нее избавиться.
Юджин вышел, Бетти старательно зарыдала, закрывая лицо руками.
— Мама! — обеспокоенно забормотала Лили. — Мама, мама!
Она потянула к Бетти руки. Та сначала уклонялась, продолжая плакать, а затем оттолкнула Лили. Лили попятилась и старательно шлепнулась на попу, как ее научили.
Этого момента я тоже боялась: вдруг Бетти толкнет слишком сильно? Но она обращалась с Лили с предельной аккуратностью, и со временем меня отпустило.
— Уйди от меня, отродье! — рявкнула Бетти. — Всю жизнь мне испортила. Избавлюсь от тебя — и дело с концом!
Повисла пауза, а затем в небе раздалось хлопанье огромных крыльев.
Горожане задрали головы, испуганно зашептались, но это был всего лишь Дерек в облике виверны. Он держал в зубах “плащ тьмы”, огромный кусок ткани, которым накрыл сцену целиком, так что свет фонарей почти потух (почти — потому что немного был виден из-под тонкой ткани).
Хоть бы пожара не случилось! Все-таки первоначальный вариант спектакля керосиновых фонарей на сцене не предполагал.
Черная ткань, опускающаяся сверху, по словам Мелиссы, символизировала “конец первого акта и окончательную победу внутри него сил зла”. Вот откуда она этого нахваталась, а?