Анна Соколова – Чужими голосами. Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны (страница 47)

Но не все так просто, как кажется на первый взгляд. Окончательное прекращение политической конфронтации становится не концом, а продолжением новой истории символического присутствия семеновцев в Советском Забайкалье, Монгольской Народной Республике и Китае. Семеновское правление становится главной исторической травмой региона, кроме того, сам регион начинает восприниматься как опасное место, населенное «недобитыми» казаками, готовыми продолжать борьбу с советской властью. Парадоксом советского периода истории региона является превращение потомками казаков этой негативной проекции в позитивную и создание новых субкультур на базе советского мифа о постоянном присутствии врага в приграничных районах[579]. Новая мифология не только создает новое сообщество семеновцев, но и приводит к массовому размежеванию реального семейного опыта и «прошлого» нового сообщества. Конкретный (революционный или нейтральный) выбор членов семьи воспринимается как случайность, недальновидность или ошибка, не меняющая суть дела: «антисоветская» память не менее, чем ее советское отражение, требовала встать над семейной памятью и видеть смысл в катастрофических событиях. Новая мифология во многом играет роль компенсаторного мифа: место бессмысленной конфронтации эпохи Гражданской войны и жестокости советской политики безопасности в приграничных районах занимает героическое самоубийство Забайкалья. Используя терминологию Карло Гинзбурга[580], мы можем говорить о культурном синтезе в возникновении фантома, когда проекция доминирующей культуры во многом усиливается и корректируется с учетом локального культурного фона.

Глава представляет случай, когда специфика ретроспективного фантома в гораздо большей степени актуализирует события прошлого, чем реальные семейные биографии и набор советских и постсоветских официальных версий. Здесь мы имеем дело с массовым переживанием ретрогаллюцинаций, легитимизированных не просто как прошлое, а как настоящее региона. В этой перспективе реальную память о событиях заменяет «память о памяти», в виде прошлых переживаний существования несоветской реальности, которая становится основным событием региона. Фантом, хоть и ослабленный исчезновением Советского государства, продолжает определять процессы примирения в регионе после 1991 года.

Способ репрезентации региональных фантазий об актуальности запрещенного прошлого будет главным героем этой главы. Я использовал материалы полевых исследований, проведенных осенью 2014 года и осенью 2016 года в Монголии, Внутренней Монголии и Читинской области.

Советский лозунг «Есть у революции начало, нет у революции конца!» очень хорошо представляет логику развития фантома. Самое интересное и важное начинает происходить почти через полвека после травматических событий (Гражданской войны в Забайкалье), при этом не только не отрываясь от «контрреволюционного прошлого», но постоянно создавая контексты его актуализации. Представьте себе, что в 1970‐х годах отдаленные приграничные регионы СССР населены врагами, похожими на казаков, которые, почти не скрываясь, захватили приграничные территории Забайкалья, Монголии и Китая. Они ненавидят советскую власть и советских людей, самые яростные из них пересекают советско-китайскую границу, делая дерзкие набеги на погранзаставы и убивая советских солдат. Если они живут на территории Забайкалья, то агрессивно отгоняют советских солдат от казачьих изб, показывая им решимость стрелять во все советское. Они всегда в казачьей форме и вооружены. Несмотря на это, жизнь идет своим чередом, не замечая данной ситуации: колхозы и фабрики пытаются выполнять план, солдаты служат, а участники приграничных конфликтов стараются не замечать казаков мятежного атамана. Молчат телевидение, центральные газеты, даже газета «Забайкальский рабочий» сохраняет это в тайне. Передаваясь от человека к человеку, разорванная и спрятанная, страшная и заманчивая правда объединяет огромную территорию Монголии, Забайкалья и приграничных территорий Китая в пространство странных и невозможных событий. Описанный образ не является вымыслом писателя-графомана или фантазией уставшего от бездействия на пенсии офицера. Это популярная и воспроизводимая частично до сих пор модель массового восприятия событий, связанных со скрытым присутствием политических и социальных альтернатив в советских, монгольских и китайских приграничных районах. Легенда возникает в середине 1950‐х на стыке региональной культурной политики, радикальных перемен в демографии региона, страхов, связанных с возвращением бывших семеновцев из лагерей и ссылок. Первоначально она охватывает новоприбывших специалистов, военных и заключенных, придавая пребыванию в отдаленной провинции черты опасного и познавательного приключения. Постепенно эта мифологема переносится на Монголию и Китай, где присутствие русских беженцев служило доказательством правдоподобия фантома.

Главным распространителем солдатской версии были учебные части Забайкалья, откуда они часто переносились солдатами в Монголию, создавая эффект реализма и глобальности феномена. Мои респонденты называли Семенова вездесущим, показывая постоянное и всеохватывающее присутствие легенды в солдатской жизни[581]. Солдаты распознавали семеновцев даже в русских и бурятских детях из соседних деревень. Советские офицеры использовали легенды более инструментально: фронтирная опасность должна была предостеречь солдат от самовольного покидания воинской части. Именно приграничная локализация порождает фантазии о неправдоподобных возможностях полулиминальных существ[582]. Сила этой легенды была настолько велика, что она затронула сердца части «негативно распознанных» сообществ. Советское Забайкалье, разрушенное кровавой братоубийственной войной, расказачиванием и политикой стерилизации границ, не только откликнулось на призыв увидеть врага на своей территории, но пошло дальше, узнавая его в себе[583].

Причиной такого глубокого резонанса, казалось бы, абсолютно негативной проекции было сочетание локальности главных антигероев и парадоксально советское прочтение образа Семенова: вместо молодого казака, пытающегося реализовать взаимоисключающие проекты, приходит образ решительного и безжалостного вождя, готового на все ради реализации своих целей. Кроме того, Семенов становится символом поступка немыслимого для советского человека: обрушить террор на головы коммунистов. Интересна эволюция представления о допустимом уровне насилия после победы революции. Если во время Гражданской войны террор белой государственности (намного более скромный, чем утверждала советская историография)[584] представлялся местному населению как слишком радикальная и недопустимая форма борьбы, то после именно сама его возможность притягивает внимание и желание отождествления.

Компенсаторная роль мифа позволила не только придать смысл катастрофе казачьего Забайкалья, но и представить ее как грозное событие общенационального масштаба. Аффирмативное прочтение негативной проекции противопоставило советскому обществу активирующее прочтение травмы как результата достойного поражения в неравной борьбе. В этой перспективе все меняется местами: страх противника (советского общества) перед их (сообщества) испепеляющей мощью позволяет спокойно принимать практики дискриминации. Теперь уже советские места памяти, уроки истории в школе и даже советские фильмы о Гражданской войне становятся средством преодоления чувства растерянности и беспомощности. Понимание этого способа переживания прошлого требует отказа от черно-белых противопоставлений: главным мотивом популярности Семенова была обида на расказачивание красных партизан в Забайкалье, советское воспитание облегчало присвоение советских культурных моделей памяти, а транслируемые в семье элементы казачьей культуры делали невозможной позицию жертвы. Первый фактор (обида) являлся здесь ключевым. В «великой казачьей катастрофе Забайкалья» фактическая и ценностная победы разделились: если номинально победа большевиков никем не оспаривается, битву за память (даже в случае детей красных партизан) выиграли, несомненно, Атаман и его грозные соратники[585].

Историческим прототипом воображаемого не-сообщества[586] семеновцев во Внутренней Азии была часть сообщества забайкальских казаков, поддержавшая белую государственность в Забайкалье и продолжавшая с разной интенсивностью борьбу с советской властью до конца Второй мировой войны[587]. Вместе с ними под знамя грозного атамана встала достаточно своеобразная коалиция, включающая монголов, китайцев, башкир, тибетцев, японцев и белогвардейские части из других армий[588]. Несмотря на этот космополитический момент, забайкальские казаки становятся единственными наследниками страшной славы атамана, остальные участники событий окончательно преданы забвению. Правление Семенова становится главной официальной травмой Забайкалья, все региональные места памяти подчинены коммеморации жертв семеновского правления. Реальные и вымышленные преступления семеновцев становятся важным элементом идентичности Советского Забайкалья, создавая образ кровавой вакханалии, до сегодняшнего дня определяющий восприятие прошлого этого региона.