Анна Соколова – Чужими голосами. Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны (страница 45)
В предыдущих частях было показано, что современные жители Приишимья в целом воспринимают роль своих предков в событиях восстания как роль жертв трагических обстоятельств. При этом слабая межпоколенческая передача социальной памяти о событиях восстания может быть объяснена как жесткими постреволюционными рамками памяти, страхом репрессий, притеснений, так и тем, что сами члены локальных сообществ также стремились к забвению. Существующее сейчас стремление избегать непосредственных описаний жестоких расправ этого времени, при постоянном подчеркивании громадного количества жертв, является, кажется, одним из основных элементов дошедшей до сего дня социальной памяти местных крестьян. В то же время за последние два десятилетия в историографии, публицистике, краеведении и в именовании монументов произошел отчетливый сдвиг в сторону ухода от советской модели описания событий восстания в сторону поиска более сбалансированной и нейтральной модели. Как же в сложившихся условиях жители Приишимья говорят об участниках Западно-Сибирского восстания?
Почти все респонденты отмечали только две стороны среди участников событий 1918–1920‐х годов — «красные и белые», маркировка «наших» и «врагов» проводилась в привычном позднесоветском идеологическом диапазоне. Но при характеристике «партизан»/«повстанцев»/«кулаков»/ «бандитов» респонденты затруднялись определить их место в истории Гражданской войны (в какие годы происходило восстание, по каким причинам, против кого боролись). При этом практически все респонденты отмечали изменение отношения к кулакам, оценивая их как трудолюбивых крестьян, крепких хозяев, часто оказывающих помощь бедным соседям, безвинно пострадавших.
В нарративах разделяются повстанцы и бандиты. Так, в Абатском районе наиболее известны сюжеты о Челноковском восстании и руководителе крестьянского восстания в селе Челноково — Александре Короткове, его «армия» была захвачена в январе 1921 года. К бандитам относят мародеров и тех людей, которым приписываются убийства и издевательства над односельчанами (к примеру,
Нельзя было разделить на группы, красные и белые, там были и просто бандиты, а основная масса — инертные. Кто-то, может, знал что-то, но все это осталось только в семье. Или общие фразы, или глубоко личное и сокрытое <…>. В сознании людей есть: нельзя, нельзя[560].
Проблема состоит в том, что в современном языке не выработались привычные способы называния участников восстания. В советский период присутствовала четкая дихотомия: свои — чужие; красные — белые; кулаки — бедняки; бандиты — коммунары, и поэтому участники восстания маркировались в соответствии с их социально-классовой ролью. Знания о факте восстаний были, но освещались они в СМИ, учебной, научной и художественной литературе с позиции ясной дихотомии.
И про восстание никто ничего не рассказывал. Только из курса школы. В то время не связывала события Гражданской войны и восстания с территорией Армизонского района[561].
Даже в наше время воспринятые стереотипы меняются с трудом, что отражается в определении «наших» и «врагов» как «красных» и «белых». Собственно, повстанцы, как защищавшие свой уклад люди, при этом оказываются либо в категории «белых», либо вне оценочных полюсов и вообще вне контекста событий Гражданской войны. И здесь проявляется противоречие между все еще преобладающими в большинстве сообществ привычными советскими категориями описания событий Гражданской войны и уже несоветской реинтерпретацией этих категорий. Так, «кулак» может выступать уже как нейтральная или даже положительная характеристика. А апелляция к категории «повстанец» и вовсе рушит привычную категоризацию. В итоге могут возникать странные конфигурации представлений о плохих и одновременно хороших кулаках/повстанцах или чоновцах / «красных карателях»[562].
В ходе полевой работы одним из вопросов был: «А кто были наши?» Ответ на него показал устойчивость советских категорий у респондентов (при том, что ассоциировать себя они могли с разными группами времен восстания). Последующие рассуждения и приводимая аргументация отражали затруднения идентификации участников восстания. Ниже приведем несколько примеров:
Одним из важных рассуждений, возникавшим у многих респондентов и являющимся, кажется, для большинства точкой консенсуса, было осмысление ситуации крестьянского восстания и Гражданской войны как фундаментально несправедливой и трагичной ситуации — такой, которая не должна повториться. Можно предположить, что здесь повлияли сразу два существенных для респондентов фактора. Во-первых, характеристики Гражданской войны (и более поздней коллективизации), которые респонденты наследовали, вероятно, как часть социальной памяти, были связаны прежде всего с описанием бедствий, страданий и ситуаций, в которых все становятся жертвами. Во-вторых, в современном российском обществе и СМИ довольно сильны антиреволюционные настроения (в смысле предпочтения любых эволюционных преобразований попыткам революции), а сама революция постоянно сравнивается с «1990‐ми» как моментом размывания государства и разрушения социальной ткани в целом. В итоге многие респонденты крайне осторожно относятся к самим попыткам реактуализации памяти о крестьянских восстаниях.