Анна Соколова – Чужими голосами. Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны (страница 28)
Казымское восстание — это серия акций местных жителей, направленных против экономического и культурного присутствия советской власти в регионе. На разных этапах в них участвовало до нескольких сотен человек со стороны хантов и ненцев. Начавшись с жалоб, к концу 1931 года протест вылился в первую насильственную акцию — отряд хантов подошел к культбазе и забрал учившихся там детей домой. В 1932 году противоречия усугубились в связи с выпущенным советской властью разрешением на отлов рыбы в священном для хантов озере Нумто и взаимными захватами заложников.
Кульминацией протеста стали захват и убийство хантами пяти делегатов под руководством секретаря Березовского райкома П. В. Астраханцева в декабре 1933 года. Сразу после потери связи с бригадой переговорщиков, еще до того как судьба заложников стала известна, из Свердловска в Приказымье был послан отряд ОГПУ для подавления восстания. Его руководителями были назначены С. Г. Чудновский и Д. А. Булатов[376]. Отряд включал как сотрудников ОГПУ, так и местных и областных партработников (из Казыма, Березова, Остяко-Вогульска и др.). Подавление восстания обошлось без масштабных боевых столкновений — прямые человеческие потери составили не более десяти человек с каждой стороны. В результате действий сотрудников ОГПУ идейные вдохновители восстания были убиты, несколько десятков человек (ханты и ненцы) арестованы и осуждены.
Восстание довольно скудно документировано, немногочисленные сохранившиеся источники были недоступны в советский период. Так произошло, например, с эго-документами, к которым мы обратимся в данной главе, и с материалами допросов участников восстания. Устная память потомков северян-участников бытовала в их семейном кругу и, разумеется, оставалась за пределами официальной историографии восстания. Последняя, в свою очередь, была представлена практически исключительно краеведческой литературой 1960‐х годов, написанной в духе «чекистского эпоса», где герои-чекисты несут свет цивилизации в дикие регионы страны.
В этой ситуации сопоставление эго-документов 1930‐х и 1970‐х годов и «чекистского эпоса» 1960‐х дает возможность понять особенности сформулированных в разных условиях и обстоятельствах воспоминаний о восстании — их образного и мотивного наполнения, субъектной принадлежности, существовавших дискурсивных практик. Таким образом, нашей главной задачей будет анализ того, как формируется и транслируется память о восстании и как официально утвердившиеся подходы к рассказу о восстании влияют на более поздние воспоминания участников. Анализ ограничен памятью «победившей» стороны. Я не буду следовать хронологическому порядку возникновения источников, а буду рассматривать их в порядке появления в публичном поле. Такой подход позволяет лучше представить динамику памяти о восстании.
Михаил Ефимович Бударин (1920–2003) — один из самых известных омских советских историков и краеведов. Его отец был членом социалистической коммуны, а после служил в милиции Ишима. Сам М. Бударин начал свой профессиональный путь как журналист ишимской газеты «Серп и молот» и «Омской правды», после работал собственным корреспондентом «Известий» по Омской и Тюменской областям. В 1950‐х годах он переквалифицировался в академического историка-краеведа, в 1971 году защитил докторскую диссертацию по истории народов Севера. Среди его работ — «Прошлое и настоящее народов Северо-Западной Сибири» (1952), «Боец с душой поэта: Повесть-хроника о Валериане Куйбышеве» (1988), «Омский государственный педагогический университет (1932–2000): Исторический очерк» (2000), «История педагогического образования Западной Сибири» (2002)[377]. Именно в качестве профессионального историка он позиционирует себя в интересующем нас сборнике очерков «Были о чекистах», впервые опубликованном в 1968 году, а затем переизданном с изменениями и дополнениями в 1976 и 1987 годах[378].
«Были о чекистах» — это собрание героических историй о деятельности сотрудников органов. Хронология очерков охватывает период с революции до конца 1940‐х. Пожалуй, это самая известная летопись сибирской ЧК, о популярности которой свидетельствуют многочисленные переиздания. Книга является ярким примером того, насколько органичным в советской историографии оказывалось соединение научно-исторического, беллетристически-краеведческого и публицистического подходов к изложению событий. Общая концепция «Былей о чекистах» проявляется в стихотворных эпиграфах к изданию авторства И. Уткина (1903–1944) и Я. Смелякова (1913–1972). Разделенные десятилетиями стихи содержат перекликающиеся метафоры «людей-шпал». Уткин, продолжая хрестоматийную линию «Баллады о гвоздях» Н. Тихонова (1919), славит «вспоившую нас грудь» тех, «что легли как шпалы, под наш железный путь». Смеляков через три десятилетия после Уткина воспевает «боевые шпалы» в петлицах «за легендарные дела» как знак самопожертвования «командармов Гражданской»: «По этим шпалам вся Россия, / как поезд медленно прошла» (1966)[379]. Таким образом, история спецслужб отождествляется с историей России, а «молодцеватые и бледные» командармы Смелякова оказываются эмоциональным камертоном, на который ориентируется М. Бударин. Сутью «документально-художественных очерков» (с. 11) становится не реконструкция события, а то самое «прославление вскормившей нас груди», о недостаточности которого сокрушается в стихотворном эпиграфе Уткин. Романтизация и лиризация «чекистского эпоса» силами очерковой прозы — вот подлинная задача автора. Такой подход сочетается со ссылками на академические издания, что позиционирует книгу не просто как пропагандистский, но как закрепленный научным авторитетом исторический нарратив.
Казымскому восстанию посвящен один из очерков книги — «След в тундре», занимающий 19 страниц издания 1976 года (с. 291–310). Если в современной историографии Казымское восстание рассматривается как первое выступление против политики советской власти на Севере в нескончаемой череде то затухающей, то вновь вспыхивающей мандалады, то в трактовке Бударина оно — тлеющая искра «последних заговоров»: композиционно очерк завершает «довоенную» историю ЧК.
Образность и идеологические акценты заданы внешней рамкой советского метатекста: высказывание Ленина о кулаках как о «самых грубых, самых зверских, самых диких эксплуататорах» предваряет очерк (с. 280), легитимизируя дегуманизацию «врагов». Очерки Бударина наследуют и выраженный
Очерк о Казымском восстании тесно связан с предваряющим его изложением дела кулака Дрикиса («Волчье эхо»). Все отрицательные герои, а в особенности Фриц Дрикис, — «чужие» во всем, от имен до невероятной силы и звериного чутья. Новая власть проносится над заповедными озерами на «легкокрылом биплане», а ее враги таятся в «лесистом и заболоченном междуречье», где их спутниками становятся медведи и волки.
Враги в очерках Бударина лживы, лицемерны, жестоки. И вместе с тем — привязаны к своему месту, верны ему и неотступны. Они невероятно витальны и сдаются только при полном отсутствии продуктов и боеприпасов. Невзирая на нередко необычные для местности этнические корни (как Фриц Дрикис, например), они целиком принадлежат «дикому» пространству: выстроенная ими по всем правилам оборонительной техники база в лесу именуется «логовом»[380]. Намерения «кулаков» экзистенциализируются: их жизненная траектория изначально определена как противодействие советской власти и не зависит от действий и решений государственных структур. Компромисс между коммунистами-чекистами и кулаками невозможен: «…Столкнулись две силы. Дрикис разваливал колхоз. Коммунист Морозов укреплял его» (с. 282).
Чекисты выполняют у Бударина роль посланников «нового мира», но их образы не слишком выразительны: они — «незаметные герои», те, кто неуклонно выполняет свою работу в любых условиях, не считаясь со временем[381]. Упомянуты лишь руководители операции — начальник Обь-Иртышского управления ОГПУ С. И. Здоровцев и представитель Уральского обкома С. Г. Чудновский. Многие не названы по имени. Среди них прямые исполнители карательной операции (командир отряда, представитель Уральского областного ОГПУ Булатов и его бойцы)[382].
Предыстория конфликта намечена пунктирно: изложение подчинено логике экзистенциального смертельного противостояния, не нуждающегося в дополнительной каузальности («Крепла культбаза — росла злоба врагов» (с. 296)). Вообще в тексте Бударина больше умолчаний и описательных конструкций, чем фактических данных. Причины «страшного преступления», совершенного «шайкой кулаков и шаманов» «в глухой лесотундре Обского Севера», бегло перечислены, но в пропагандистской логике не могут быть даже минимально осмыслены.
Для перемещения требований кочевников в сферу неприемлемого и незаконного Бударин переходит на обычный для советского дискурса язык: «На путях паломничества одурманенных религией хантов, ненцев к этим местам и выросла Казымская кульбаза — форпост культуры и новой жизни в глухом лесотундровом крае». «Наглые ультимативные требования к советским властям» богатеев перечислены тотально негативистским списком: «Не учить детей в школах, ликвидировать Совет на Казыме, восстановить в избирательных правах всех кулаков, убрать все фактории из тундры»[383]. Отчаянная попытка вернуть собственных детей в семьи выглядит хищением государственной собственности: «…Шаманы и кулаки совершили вооруженный налет на школу культбазы и в одну из зимних ночей увезли из интерната в тундру несколько десятков детей»[384].