Анна Сокол – Призраки не умеют лгать (страница 44)

Он всё шёл и шёл. Машина. Дом. Участок. Пора. Надо решать, на одной вы стороне или на разных.

Изменения в пространстве Станин уловил скорее подсознательно, срываясь с места, едва почувствовал первые отголоски энергии. Запах пепла, тлена, старости, боли и страха – всё сразу и ничего. Для людей этих запахов не существовало.

– По одну сторону баррикад, говоришь, – почти прорычал Дмитрий, – значит, самое время взобраться на них и оглядеться.

Он всё ещё продолжал бежать, когда позвоночник обожгла боль. Тонкая, как паутина, нить канала, невидимая, но ощущаемая горячей иглой в костях, вошла в основание черепа. Кто-то устанавливал с ним контакт. И этот кто-то был мёртв. Отрезать. Псионник взмахнул рукой, резкий росчерк энергии расплылся бесформенным пятном. Опоздал.

Глава 18

Потерянные и найденные

После обеда сильно похолодало, я замедлила шаг и обхватила себя руками за плечи. В обители время не играло никакой роли. Как и утром, у каждого было дело: кто-то копошился в огороде, кто-то кормил высыпавших из сарая кур, кто-то сгребал опавшие листья. Никто не окликнул новенькую, ни когда я пересекла двор, ни когда открывала калитку, ни когда уходила. Здесь не тюрьма для тела, здесь тюрьма для разума.

Я обошла кладбище и углубилась в лес. За стенами монастыря у меня было одно неоконченное дело. Нервный смешок перешёл в дрожь. Точно такой фразой всегда начинали разговор блуждающие в детских мультиках.

Робкие солнечные лучи проникали сквозь облетевшие кроны, но не разгоняли сгустившиеся под деревьями тени. Они переплетались с островками тумана, ласкающего жёсткие оголённые ветки кустарников.

Я развязала и стянула уже успевший надоесть платок. Не выйдет из меня путной послушницы. Тропа кончилась, оставив высохшее русло ручья за спиной. Заходить далеко в лес я не планировала, не хватало ещё заблудиться. Небольшая прогалина, где деревья росли на чуть большем расстоянии друг от друга, чем соседние, прекрасно подошла. Ориентиром стал поваленный прошлогодний ствол, ещё не успевший прогнить насквозь, но уже обзаведшийся ожерельем из поганок и мха. Запомнить место будет не трудно.

Пора заканчивать историю. Несколько часов, проведённых за чтением писем отца. Теперь я здесь, с опухшим лицом, удивительно пустой головой.

Опустившись на колени, я стала раскапывать мёрзлую землю, сначала руками, а потом подвернувшимся толстым обломкам сучка. Получалось плохо, хуже, чем утром. Ямка вышла неровная и неглубокая. Вытащив из кармана пожелтевшие треугольники, я несколько раз обернула их платком. Бросить на голую землю не поднялась рука. Письма из прошлого должны остаться в прошлом. Следом на ткань опустились три тёмных кристалла. Чужие хранители, носить которые я не имела права. Вернуть их в сад камней я не могу, так что пусть лежат.

Пробежавшийся по верхушкам деревьев ветер шевельнул общипанную листву, солнечный луч скользнул по тёмным граням, отскочил, отразившись неровным бликом на куртке.

Что ожидает человека, одарённого таким трио? Это, если не ошибаюсь, гетит, чёрный блестящий, как алмаз, серебристое крепление. Кад-арт. Камень злого умысла.

Я засыпала его землёй вперемешку с листьями и хвоей. Темнота к темноте.

Второй камень по цвету почти слился с мёрзлой почвой. Тоже чёрный, но с еле заметным зеленоватым отливом, крепление медное. Малахит? Вид-арт. Камень сердца. Агрессивен настолько, что сам притягивает мужчин.

Родители любили друг друга, несмотря на ссоры, безобразное поведение отца, показные истерики мамы. Они – пара, связанная тысячью невидимых, но очевидных нитей. Пусть эти письма полны нежности и недомолвок, понятных лишь влюблённым, но это никак не отменяет годы совместной жизни.

Я продолжала сгребать землю. Из образовавшегося пригорка виднелась только часть тускло блестевшего золотого крепёжного колечка. Самый дорогой камень, самый почитаемый. Сем-аш, обнажающий душу. Неприятно коричневого цвета, плотный, как кирпич. Только один камень имеет такую непроницаемую окраску – монацит. Упрямство, нелюдимость.

Бедная Марината. Вряд ли это трио принесёт кому-нибудь счастье.

Я отряхнула руки и подняла глаза. Первая мысль была о зеркале, которое кто-то приволок в лес и поставил напротив. Настолько похожим было изображение. Блуждающий был как никогда реален. Бледная кожа, длинные, чуть подрагивающие ресницы. Чёрное платье колыхалось, словно от ветра или если бы девушка переминалась с ноги на ногу. Тонкие пальцы перебирали ткань. В этот раз я не почувствовала её приближения, ни одного онна энергии не прорывалось сквозь образующуюся оболочку. Безукоризненная материализация.

Марината. Та, чьи камни только что были преданы земле.

Я ничего не почувствовала: ни злости, ни страха, ни облегчения.

Будь это обычный призрак, сил на атаку у него бы не осталось. Но в моей истории всё не так, всё неправильно.

Девушка не сделала ничего. Совсем. Лишь подняла руку, словно приветствуя. Я не двинулась с места.

«Чего ты ждёшь?»

Мой мысленный вопрос отразился в её глазах: «А ты?»

Никто никогда не ждал от неё ничего хорошего ни при жизни, ни после смерти. Она много чего натворила – родители, Алиса, Гош.

Я выпрямилась и закричала.

Из-за дерева вышел второй блуждающий. Илья, чья кровь впиталась в землю Ворошков. Он тоже сделал шаг вперёд, поднимая правую ладонь.

Я попятилась, забыв про бревно за спиной. Споткнулась, упала, ударившись бедром, ноги въехали в кучу перекопанной земли. Прописная истина о том, что псионники никогда не возвращаются, даже не пришла мне в голову.

Лисивин пошевелил пальцами и неожиданно сжал поднятую руку в кулак. В лицо дохнуло горячим воздухом, как от обогревателя. Энергия в чистом виде. Девушка тут же потускнела, будто художник провёл влажной тряпкой по ещё не высохшей акварели и смахнул краски. Медленно и как-то очень грустно она опустила тонкую блеклую ладонь. Псионник снова пошевелил пальцами. Девушка наклонила голову набок и исчезла, лопнула, разлетевшись по округе прозрачными брызгами.

– Лена!

– М-н-кх, – слова, не желающие выходить из горла целиком, пробивались отдельными толчками – звуками.

– Лена, – Илья склонился надо мной, как тогда на кладбище.

Я засучила по земле ногами, желая вжаться в мёртвый ствол. Хотелось исчезнуть, испариться. Не видеть чёрточку приближающегося лица, не замечать зелёного пятна на месте кровавой раны.

Осознание было резким, как удар. Зелёнка! Рана на голове щедро залита антисептиком. В мозгах будто сработал нужный механизм. Чего никогда не бывает у блуждающих? Ран. Порезов. Травм. Как бы ужасно ни умер человек, его призрачная оболочка восстаёт в первозданном виде. Черт, что я несу? Специалисты никогда не возвращаются. Пару мгновений назад он атаковал не меня, а девушку.

– Как ты? Где ты была? Почему сбежала? – услышала вопросы, словно кто-то только сейчас прибавил громкость.

Он жив. Я не убийца. Этого более чем достаточно.

Кружка совсем не грела пальцы, кофе уже остыл. За последнее время я забыла не только его, но и вкус самой жизни и теперь с каждым глотком возвращала, сидя в теплом салоне машины.

– Когда вы приедете? Да, знаю, что выехали. Нет, не появлялся, – я не могла понять, ругается бабушкин друг или уговаривает, так быстро менялся тембр голоса. Трубка перепрыгивала из одной руки в другую, от уха к уху, словно он не мог решить, как удобнее. – А я что сделаю?

Отрешившись от всего постороннего, я позволила звукам протекать по краю сознания. Даже понимание того, что история ещё не закончилась, не могло испортить настроения. Все живы, относительно здоровы, у родителей без изменений, улучшений нет, но и ухудшений тоже.

– Как, если он камень оставил, – рявкнул Илья на невидимого собеседника, – и телефон, – тяжёлый вздох, – не знаю. Нет. Не думаю. Всё, жду.

Он закончил разговор и сел на соседнее сиденье. Псионник изменился. Устал, осунулся. Из голоса ушли твёрдость и уверенность в собственной правоте.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Не то чтобы случилось, – он вздохнул, – Станин куда-то исчез.

– Исчез? – Кофе в животе превратился в ледяной ком.

– Да, – Лисивин побарабанил пальцами по рулю. – Утром пошёл людей опрашивать и не вернулся. Я ходил, стучал. Никто не открывает, словно вымерли, – он обвёл ближайшие дома злым взглядом.

– И что делать?

– Искать. Гош и Эми выехали. Там от них толку чуть. Камень он свой оставил, – он щёлкнул пальцем по свисающему с зеркала муляжу кад-арта, – телефон тоже. Ключи в зажигании. Не знаю, что и думать, – он развёл руками, – чертовщина какая-то. Тебя нашли, его потеряли.

Сравнение мне не понравилось. Облегчение от того, что разговор с Демоном откладывается, сменилось беспокойством.

На улице громыхнуло, и кто-то от души выругался. Мы выскочили из машины.

– Ерея Авдотьевна, – узнала я женщину, сидевшую посреди дороги.

Она, морщась, ощупывала правую ногу. Рядом перекатывался эмалированный бидон – с такими раньше ходили за молоком. По дороге ручейками разливалась прозрачная жидкость. В ноздри ударил резкий сивушный запах.

– Ох-хо-хо, – тётка подобрала колени и стала подниматься, я подхватила её с одной стороны, а Илья с другой. – Спасибо.

– Не ушиблись?

– Не-е, – отмахнулась тётка, – воду жалко. Сегодня больше не пойду, – женщина показала кулак в пустоту улицы и подняла бидон.