Анна Сокол – На неведомых тропинках. Шаг в темноту (страница 56)

— Мама.

— Алиска, — отвечала я, целуя лоб, щеки, носик, брови — все, до чего могла дотянуться.

— Алисия, — голос наставника доносится издалека, из другого мира.

— Алиса, — на этот раз не имя, хлесткий приказ из-за спины, но, когда и это не подействовало, воззвали ко мне: — Ольга!

Кто-то крепко взял меня за плечи и мягко, но настойчиво потянул назад. Я знала эти руки, я знала их настойчивость. Я позволила себе отступить на шаг, продолжая сжимать маленькую ладонь в своей.

— Я сделала тебе больно? — Ее голос срывается. — Почему ты плачешь, мама?

Я замотала головой, не сразу справившись с собой.

— Все хорошо, не волнуйся, теперь все просто отлично. — Я погладила ее по щеке, словно она опять стала маленькой.

— Хватит.

Я понимаю, что Кирилл все еще стоит рядом. Старик, Алексий, Сенька — все стоят в стороне и старательно отводят глаза, один падальщик не испытывает стыда за наши человеческие эмоции, прямой взгляд с легкой насмешкой. Остальные делают вид, что ничего особенного не происходит, секретарь пишет, посыльные бегают с папками, по-моему, одни и те же и по кругу.

— Почему? — огрызаюсь я.

— Если желаешь закатить сцену в лучших традициях семейной жизни, обожди, назначу время.

— Папа, — жалобный взгляд, умоляющие интонации, — ты же обещал: после испытания, если я пройду, если смогу контролировать себя, ты разрешишь увидеться с мамой.

— Увиделись? Прекрасно. — Демон щелкнул пальцами, и двойка брежатых отделилась от стены.

— Алисия, — вмешался наставник. — Вы ведете себя недопустимо, сначала неконтролируемый морок, теперь это.

— Сколько раз повторять, это был призрак, — девочка зарычала, и я почувствовала, как удлиняются когти на руке, — и я прекрасно его контролировала.

— Алисия!

— Заткнись, Угрим, — скомандовал Седой. — Алиса, в свою комнату, наказания я не отменял. Семен, аудиенция окончена.

— Папа!

— Кирилл, пожалуйста.

Он даже не стал отвечать, отвернулся, между нами выросла массивная фигура охранника, и я поняла: надо либо драться, либо уходить — и то, и другое с предсказуемыми последствиями.

Ведьмак приставил ко мне Веника и отправил в бальный зал, так как у него, по собственному выражению, глаза бы его на меня не смотрели. Больше никто не позволил себе ни единого комментария, ни одного слова, когда нас выпроводили с аудиенции, переросшей в семейную сцену, лишь по ожидающим своей очереди пробежали не особо приглушенные шепотки и смешки, кого-то произошедшее явно позабавило.

Оркестр под балконом справа настраивал инструменты, слуги заканчивали накрывать столы. Немногочисленные гости окружали возвышение правящей пары, одно из кресел было занято. Пока демон удостаивал подданных чести личной встречи, Владу развлекали особо приближенные подхалимы, то и дело слышался ее звонкий смех. Мы не стали подходить ближе. Я воспринимала окружающее немного затуманенно, отстраненно. Мысленно я все еще была наверху, все еще обнимала дочь и не хотела возвращаться, не хотела понять, что этот момент, каким бы прекрасным он ни был, закончился, и вполне возможно, что это мое последнее хорошее воспоминание. Я встряхнулась. Нет, этого не будет, и неважно, какую цену придется заплатить.

— Так ты дочь не вернешь, — сказал гробокопатель, опираясь на одну из колонн, поддерживающих балкон.

— Есть варианты? — Вопрос позвучал горько. — Есть что-то помимо приказов Седого?

— Могу предложить парочку, — падальщик нехорошо улыбнулся, — но тебе не понравится.

Я закрыла глаза, досчитала до десяти, отодвигая то, что вертелось в голове, на второй план, и присмотрелась к Венику, который сейчас совсем не напоминал ленивого падальщика.

— К примеру?

— Самое очевидное, — он указал на мужчину в деловом костюме, что-то увлеченно рассказывающего двум девушкам с нереально тонкими талиями, даже девушка в корсете рядом с ними — толстушка. — Вестник исполнит любое твое желание.

Чувство гадливости, нахлынувшее на меня, было спонтанным и очень сильным.

— Велика ли цена за мечту? Я думал, ты готова на все ради дочери, а оказалось…

Справедливо. Я посмотрела на мужчину в костюме. Если решение вопроса, причем гробокопатель даже не понимает, какого именно, упирается в цену, то вправе ли я торговаться? Смогу ли я принять то, что произойдет со мной потом? Даже если не смогу, остановит ли это меня? Надо ли думать о дальнейшей жизни, если сама она под угрозой? Пожелать, чтобы моя дочь жила? Чтобы немедленно переместилась в filii de terra? Чтобы отменили жертвоприношение?

— Ты говорил о паре вариантов.

— Душу испачкать боишься? — В его голосе сквозило неприкрытое презрение. — Хорошо, вот тебе второй. Соблазни Седого. Он смягчится, прислушается к вашим мольбам, особенно если будете петь вдвоем, дочь, как я понял, тоже скучает.

Пришел мой черед смотреть на него с улыбкой. Если бы все было так просто… Я была с Кириллом десять лет, он ни разу не позволил этому повлиять на принимаемые решения. И это в период, когда он изображал идеального мужа, боюсь, сейчас даже слушать не станет, независимо от того, в одной постели мы или в разных.

— Опять не попал, — Веник развел руками, — но меняться придется. Ты никак не поймешь: чтобы переделать мир, надо начать с себя. — Он стал серьезным. — Седой не допустит тебя к ребенку, пока сохраняется хоть единственный шанс, что ты можешь вырастить из нее добычу, а не хищника. Пока не поймешь, что твое трагическое «Алиса», — передразнил он — получилось до обидного похоже, — показывает слабость.

— Не слабость, — перебила я, — человечность.

— Как угодно. У тебя есть выбор: оставаться такой же человечной и день за днем ныть о разлуке с дочерью или меняться, становиться хищником, не нянькой, которая вытирает сопли. Той, на кого можно положиться, а не той, которую саму надо спасать.

Я, не выдержав его взгляда, отвернулась. Такая правда была не для меня. Я всегда гордилась тем, что я человек, и не хотела задумываться, сколько стоит моя гордость.

— Уверен: если хозяин поймет, что ты не собираешься делать из нее человека, запрет на ваше общение будет снят.

— Поздно, — прошептала я, встретившись глазами с двойными зрачками явиди.

— Почему? — удивился он, заметил Пашку и нахмурился. — Она в ярости.

Змея стояла в дверях рядом с ветром-охотником, мимо них то и дело проходили гости, скоро начнется бал.

— Веник, к старику, — мохнобровый непостижимым образом оказался рядом и размашисто хлопнул падальщика по плечу. Тот лениво повернул голову и то, что отразилось в его глазах, заставило парня быстро убрать руку. — Сейчас. Я тебя заменю, — кивок в мою сторону.

Я в смятении обернулась: ни Пашки, ни Тёма возле резных дверей уже не было.

— Н-да, — многозначительно высказался Сенька, — не ожидал от тебя.

Я лихорадочно рассматривала гостей, лица, рыла, морды — ни явиди, ни ветра. Решение пришло мгновенно.

— На что ты готов ради информации о превращении в опору? — спросила я, подходя к парню вплотную. — Я могу рассказать, с чего это началось для меня.

— В обмен на что? — Голос парня внезапно сел.

— Отпусти меня. Сейчас.

— Ведьмак меня повесит, — ответил парень, но в словах пополам с неуверенностью слышалась жадность, он хотел знать, хотел стать опорой.

— Вряд ли. Во всяком случае не здесь. А как знать, не начнешь ли ты свое превращение по возвращении на стежку.

— Говори.

— Слово изменяющегося, — потребовала я.

— Я, Арсений, изменяющийся из клана волков, даю слово отпустить тебя, Ольга, на все четыре стороны и не преследовать, если расскажешь, как стала опорой стежки. Меняю знания на свободу. Слово.

— Свободу на знания. Принимаю.

И я рассказала. Быстро, скомканно, глотая слова и лихорадочно осматривая зал, боясь встретить яростный взгляд цвета меди. Вспомнила все: и заброшенную стежку, дом Константина, подвал, знак и прикосновение к нему. Я не знала, особенность ли это знака целителя или так будет с любым другим. Я рассказывала. О боли, ослабевающей, стоит покинуть место, для которого собираешься стать опорой.

Я не боялась обмана, он сдержит слово, для таких, как он, для изменяющихся, — это закон. Или их хрупкая магия обернется против них, изуродует и покинет навсегда. От нарушивших слово отрекается род, семья, друзья, знакомые. Таких изгоев называют изменившимися, или застывшими. Продавший нам икону был как раз из таких. Человек с головой волка, застывший в момент обращения олицетворял то, чего так страшился любой изменяющийся.

Это не единственное, но самое значительное их отличие от нелюдей. Пашка вылупилась из яйца змеей, способной принимать человеческий образ. Ее магия древняя, как эта земля, всегда была и будет с ней. Явидь способна обратиться частично, Сенька нет. Он рожден как человек с геном волка, просыпающимся в подростковом возрасте. Феникс Алексий наверняка способен отрастить золотые крылья на человеческом теле, а изменяющийся перевоплощается в один момент и целиком. Его магия окружает его снаружи, а не течет по венам, и она отвернется от него, если он не сдержит слово. С нелюдью такой договор не пройдет: как дали слово, так и назад взяли, забыв уведомить партнера.

— Уходи, — парень легонько толкнул меня в сторону.

— Что ты им соврешь?

— Никакой лжи, — заверил Арсений, — я отвернулся, ты убежала. Видишь, я отворачиваюсь, — он стал демонстративно смотреть в другую сторону, — беги. Ты опора стежки, что я могу тебе сделать…