Анна Сокол – На неведомых тропинках. Шаг в пустоту (страница 49)

Вскочив на ноги, я осмотрела комнату, взгляд метался от одного предмета к другому. В голову приходила всякая чушь вроде прыжка бессмертнику на спину, а там, дадут святые, удастся вцепиться в волосы или глаза. Можно еще кувшином по голове огреть, или сразу тазом, или ночным горшком. Мысль мелькнула и исчезла, мы не в дрянном боевике, а я не героиня, защищающая героя от ядерных ударов.

Они стояли друг напротив друга. Одной рукой секретарь упирался мужчине в грудь, второй по-прежнему сжимал рукоять с белым навершием, с той разницей, что лезвие полностью уходило в живот брежатому. Шипела нечистая кровь, вскипая на лезвии, пахло железом и потом.

Мужчина не рычал, не вырывался, не старался избавиться от ядовитого железа. Он спокойно стоял, пришпиленный к противнику, словно один из партнеров в смертельном танце. Черноглазый открыл рот, вместо рыка послышался смех. Руки бессмертника дрогнули. Странные глаза, в которых не было радужки, вдруг наполнились краснотой.

— Скажи, что рада мне, птичка! — жуткий смешок, который способен издать только проклятый.

Бес веселился, несмотря на то что из тела, которое он взял, толчками выходила отравленная серебром кровь.

— Что ты здесь делаешь? — возмутился Иван, после секундного замешательства прищурился и зарычал, озаренный яростной догадкой. — Ты ослушался! Ты… ты? Это ты рассказал все Прекрасной? Ты вручил ей эту чертову книгу? Сдал Хозяина?

Опора балдахина снова затрещала.

— Почему? — вопрос был задан с искренностью, несвойственной нечисти, бессмертник перебирал в уме варианты, но никак не мог на чем-то остановиться. — Почему, отродье безвременья?

— Потому что мне скучно, — выплюнул бес в лицо Ивану, — потому что вы даже мысли не допускаете о неповиновении! Вот почему! Ненавижу тихонь, ненавижу вашу рабскую покорность. Нельзя делать, нельзя смотреть, нельзя думать! Тьфу! Пионерский отряд, а не предел демона! — выкрикнул он и, видя, как кривится от ярости лицо бессмертника, расхохотался. — И что? Что ты сделаешь? Меня нельзя убить!

Иван не стал тратить ни слова, ни время. Они сплелись в клубок из ненависти и злобы. Движения столь быстрые, что за ними невозможно рассмотреть ни человека, ни зверя. Лишь ярость, ветер и кровь.

Раньше я бы, наверное, сбежала без оглядки. Раньше. Я начинаю скучать по тем временам, когда никто ничего не требовал, включая меня саму.

Вихрь замер у стены, безжалостно сминая плотную портьеру, и распался. Физически бессмертник оказался сильнее проклятого, вернее, его тела, в котором все еще торчал серебряный клинок. Ни тому, ни другому он не мешал, разве что брежатому, ставшему, по сути, таким же оружием. Рукой в перчатке секретарь надавил на нож, сжимая вторую на горле беса.

— Меня тоже, — с ненавистью прошептал бессмертник.

Я отступила к кровати, серьезно подумывая, а не залезть ли на нее с ногами, если они опять сойдутся в безжалостном танце. Сбившееся одеяло, небрежно брошенная сорочка, из-под старой ткани которой чуть выглядывала зеленоватая рукоять. Майя так и не забрала его. Я протянула руку не раздумывая. Вопреки ожиданиям малахит согрел ладонь, а не обжег ее. Атам вытесали из камня под женскую руку, не тяжелым, не громоздким. За столько лет режущая кромка камня должна была затупиться, там, где время начало разрушать лезвие, стать хрупким и ломким. Но в тело бессмертника атам скользнул, как теплая ложка в мороженое. Легко, не встречая сопротивления, будто оно состояло не из мышц и костей. В последний момент Иван что-то почувствовал, не мог не почувствовать. Бессмертник дернулся и, вполне возможно, успел бы развернуться, и я нашла бы каменный нож в своем горле меньше чем через секунду. Но проклятый с утробным хрипом-смехом вцепился ему в плечи с такой силой, что лопнула ткань.

Лезвие вошло в спину. Впервые я не думала и не мучилась сомнениями. Не важно, как совершено убийство, в горячке боя или после часа, месяца, года тщательного планирования. Оно все равно останется убийством, лишением жизни. Оправданий этому не бывает. Остается научиться жить с этим. Или не научиться.

Искра жизни выскользнула из спины бессмертника пробежала по рукояти и влилась в руку, осветив ее изнутри теплым светом. Мир разом стал белым, ослепительным и великолепным. Каждая клеточка тела наполнилась чужой жизнью, все чувства обострились, ничуть не хуже, чем в первый раз. Я глотнула воздуха, который показался мне неимоверно сладким, по краю сознания скользил торжествующий смех проклятого.

Следом за первой в атам скользнула вторая искра. Мир обрел кристальную четкость и ясность. Я знала ответ на любой вопрос. Все ответы. Могла разрешить все споры и сомнения без малейших колебаний. Восхитительное, чуть грустное чувство всезнающего превосходства. Мне захотелось рассмеяться вместе с бестелесным, глупым и очень молодым бесом, мнящим себя победителем.

Еще одна искра. У меня завибрировали кости, зубные пломбы и кажется даже ушные раковины. Собственное тело виделось удивительной картой с органами — материками, дорогами — венами, скоростными магистралями — артериями, с наполненной жизнью и никогда не затихающим биением столицей — сердцем. Оно было прекрасным и гармоничным, как был прекрасен и этот мир. Я испытывала удовольствие от каждой секунды существования. Я еще никогда не была так смертельно счастлива… разве что обнимая Алису. Почему-то воспоминание о дочери внесло диссонанс в общую гармонию. Но его стерла следующая искра, прошедшая по рукояти. И еще одна.

Я взлетела. Мир сузился до маленького шарика. Удовлетворение, которое хотелось испытывать и испытывать, хотелось заглянуть за грань. Энергия клубилась, жизнь наполняла меня, перетекая из бесконечного, бессмертного источника, скапливалась в ладонях мерцающим озером. Ее было много, больше, чем я могла представить, чем я могла бы вместить.

Смех беса оборвался, но это уже не беспокоило меня. В любой момент я готовилась разлететься на миллиард атомов, и это тоже будет прекрасно.

Но мир оказался жесток. Показал мечту и исчез. Выключился, как лишенный питания монитор, оставив меня плавать в непроницаемой тьме ночи. Неужели так выглядит смерть? Жаль, но ничего прекрасного в ней не было.

Запах был ужасен, казалось, он ввинчивается через ноздри прямо в мозг. Я попыталась отодвинуться, но он упорно следовал за мной. Я застонала, но не услышала собственного голоса. Вонь усилилась. Веки были сделаны из стекла, тяжелого и хрупкого, одно движение — и кожа осыплется осколками. Но я все же попробовала. Неимоверное усилие — и картинка мира вернулась, мутная, расплывчатая, будто смотришь через тонкую льдинку или замерзшее, разукрашенное узорами стекло промерзшего автобуса. Теплое дыхание понемногу растопило лед, и изображение обрело четкость, свет. Кто-то невидимый повернул рычаг, и вернулись звуки.

— С возвращением, — ласково поприветствовал меня вестник и улыбнулся.

Я моргнула, веки остались целыми, но тело, казалось, состояло из инея, странное хрустящее чувство заморозки не проходило. Ощущение такое, будто тело обкололи новокаином, как на приеме у стоматолога десны. Вдох, грудная клетка с хрустом поднимается, выдох с ним же и опускается. Я сжала пальцы, никакой боли, легкое неудобство и потеря чувствительности. Кожа ладони не чувствовала прикосновения подушечек пальцев, ни малейшего.

— Фт-фф, — вышло не слово, а смазанный звук, я провела языком по зубам, убеждаясь, что они на месте. — Фто слуфффилофь?

— Ты нам скажи, — ответил холодный голос, в поле зрения появился Седой, вгляделся прозрачными глазами в мои и исчез.

Взгляд сфокусировался на переплетении цепей на потолке, на их металлическом блеске. Я в кабинете, на диване. Убедившись, что я не собираюсь покидать их, Александр убрал вату с мерзким запахом. Хрупнуло, и руку кольнула боль, первый признак возвращения чувствительности. В вену потекло что-то горячее, что-то заставляющее кровь двигаться. Странное онемение тела отступало перед горячим потоком. Вестник приподнял мне голову и поднес к губам чашку. Я глотнула, подавилась и закашлялась.

— Я предупреждал, что не целитель. — Мужчина похлопал меня по спине, помогая сесть.

— Да, — прохрипела я, — но водка?

Он развел руками.

— Она и так перебрала, — вмешался тихий голос.

Я повернула голову, мышцы все еще отдавались тихим хрустом. Кирилл сидел в кресле, бледные пальцы обхватывали квадратный бокал с янтарным содержимым.

— Кто бы говорил, — машинально ответила я и тут же пожалела о сказанном.

Седой сделал длинный глоток и перевел взгляд куда-то за мою спину. Я медленно последовала за ним, уже догадываясь, что, вернее, кого он хочет мне показать.

На полу возле двери, которую больше никто не охранял, лежали два тела. Мужчина, черные глаза которого закрылись навсегда, белая, как алебастр, кожа и яркая, вызывающая рана на животе. Брежатый был мертв. Рядом, карикатурное отражение первого тела, находилось второе. На животе, раскинув руки и ноги в стороны, с атамом в спине лежал Иван. Бессмертник умер. Я икнула.

— Когда он встанет? — спросила я, категорически не желая находиться поблизости от секретаря в этот момент.

— Никогда. — Кирилл сделал неторопливый глоток, Александр подал мне чашку, но я оттолкнула руку вестника, возможно, излишне сильно, прозрачная жидкость плеснулась на руку. — Ты убила его окончательно, выпив все его жизни. Ты всегда была жадной.