Анна Сокол – На неведомых тропинках. Шаг в пустоту (страница 48)

— Наверняка, — кивнула я.

— Сделка, — он протянул руку, — выполнена.

— Информация за информацию. — Я вложила в его ладонь свою, и он чуть сжал пальцы.

— Уйдем со мной, — вдруг предложил измененный, не отпуская руки и посмотрев на цитадель. — Здесь пахнет смертью. Плохой смертью, неправильной.

— Чем у тебя лучше? — Я высвободила пальцы.

— Тем, что я убью тебя быстро. — Торговец встряхнулся, как обычный дворовый пес, еще с десяток снежинок опустилось на мохнатую морду. — Здесь легкой смерти не бывает.

Измененный понюхал воздух.

— Как будто бывает иная, — буркнула я, задирая голову, опять начинался снегопад.

Холл, по сравнению с улицей, мне и моему тонкому свитеру показался жарким местечком, не ко времени будь оно помянуто. Я попрыгала, стряхнула с волос капли воды, в которые превратились снежинки, подышала на покрасневшие ладони. Еще пара-тройка дней, и очередная краткая зима пойдет на убыль.

Одна и та же навязчивая мысль о туалетном столике, намеренно или случайно принявшем меня за хозяйку, крутилась в голове, руки чесались ее проверить. Я почти добралась до лестницы, когда меня окликнули.

— Ольга. — Из тени арки вышла Тамария.

Я посмотрела на девушку и поняла, что случайностью тут и не пахнет. Она ждала меня, и, судя по стиснутым рукам и напряжению в глазах, терпение не было сильной стороной младшей Прекрасной.

— Тамария, — в тон ей ответила я.

— Ты наконец поумнела и решила избавиться от сомнительного артефакта? — Она посмотрела на мои двойные колечки, привлекшие внимание еще в первую нашу встречу. — Если торговец предложил плохую цену, сама с удовольствием их куплю.

— Если хочешь что-то сказать, говори, — я не удивилась ее осведомленности, я устала удивляться, в цитадели каждый игрок знал карты соперника и у каждого в рукаве был припрятан не один туз, — без всяких окольных путей.

— Я видела вас на лестнице, — в голосе девушки звучал вызов, — ты целовала Седого. Сама!

Я посмотрела на ее белый пиджак, брюки, подчеркивающие изящную фигурку, чернильное пятно водолазки в этом светлом, как ни парадоксально, облике.

— Хочешь на мое место? — Усмехнувшись, я пошла к лестнице. — Вперед и с песней.

Холл первого этажа был достаточно просторным, чтобы вместить в себя многочисленных гостей во время празднеств, широкая лестница, начинавшаяся напротив резных дверей бального зала, смотрелась в нем органично, а не вызывающе, вылезая на передний план. И тем не менее младшая Прекрасная пересекла его в одно мгновение и схватила меня за плечо.

— Вот об этом я и говорю. — Она склонила лицо. На лоб упала сальная прядка некогда задорной и блестящей стрижки. — Ни любви, ни ревности. И тем не менее ты не в состоянии сказать ему «нет», правильно?

Я дернула рукой, но тонкие пальцы держали крепче стальных зажимов.

— У тебя в ушах многоуровневый артефакт. Я не специалист, но на приеме у Седого кого только ни встретишь. Знаешь, что мне сказал один болтливый старичок? — Настал ее черед усмехаться. — Знаешь. Под медальоном матери спрятан маячок обнаружения и мощнейший приворот, настроенный на одного мужчину.

Я дернулась, на этот раз она разжала пальцы.

— Ты не больше чем рабыня, у которой нет права выбора. Резиновая кукла, которую достают из чулана, когда придет охота.

Девушка говорила, продолжая вглядываться в мое лицо, чего-то подспудно ожидая, на что-то надеясь.

— Что с тобой? — Тамария нахмурилась. — Неужели людям на самом деле нравится, когда о них вытирают ноги? Я не чувствую твоих эмоций.

— Их и нет. — Я покачала головой.

— Ты изменилась. — Ее голос был полон недоверия.

— Ты тоже, — вернула я комплимент.

— Я та, кто спас тебя от плена стен цитадели, я та, кому ты предложила перейти на «ты».

— Да. — Я посмотрела на девушку, чувствуя, как поднимается возмущение, теперь она не могла пожаловаться на отсутствие эмоций, пусть возникли они не так, как она надеялась или планировала. — Та Прекрасная не вмешивалась во внутренние дела северных пределов. Та Тамария посмеялась над моим желанием влезь в спальню к демону и не осудила, когда это удалось. — Я шагнула к ней. — Та, что помогла мне, не тыкала окружающих в дерьмо, чтобы обелить себя.

— Девка, ты забываешься! — Она зарычала, оскаливая клыки, пальцы с заострившимися когтями сжали пустоту. — Ждешь особого отношения? Неприкосновенности? Не слишком ли много для постельной игрушки?

— Я мать Легенды зимы. — Еще один шаг вперед, и свершилось невозможное, Прекрасная, даже не осознавая этого, отступила. Клыки скалила она, и она же и отступала. — Я всегда буду на особом положении, на ступень выше любой другой, даже тебя.

Девушка выдохнула, во взгляде серых глаз я впервые уловила сомнение.

— Ты на самом деле другая. — Она опустила руки. — Ты перестала противиться миру. — В голосе слышалось грустное любопытство. — Он уже запустил в тебя свои отравленные когти. Не страшно?

— До судорог.

Я отвернулась от Тамарии и стала подниматься по лестнице. Все было сказано. Меня еще раз подтолкнули к краю. Откуда им знать, что декадой ранее я искупалась в чистом источнике, смывшем все наносное и с меня, и с артефакта. Каким бы он ни был ранее, каким бы он ни стал после прикосновения Седого, тогда, на лестнице, желание было сугубо моим. Не все, что было, было подделкой. С такой мыслью я могу примириться.

Столик стоял на том же месте, обновленный белой краской с коричневым орнаментом по фасаду. Я провела пальцем по столешнице. Обычное дерево. Я видела, как крупные крепкие руки старого ведьмака шкурили его поверхность, снимая слой за слоем. Видела, как Борис менял днище у ящиков и прикручивал новые ручки взамен старых колечек. Предмет интерьера, довольно милый и старомодный. Сейчас есть такие умельцы, которые смастерят вам в два раза милее, любого размера и из любых материалов. Так почему я зацепилась именно за этот столик? А он зацепился за меня?

Я поддела пальцами крышку, поднятая столешница превратилась в мерцающее старое зеркало, отразившее круглое лицо с залегшими под глазами тенями, торчащими в разные стороны волосами, упрямо сжатыми губами. На всем облике лежала печать многодневной усталости.

Новые медные ручки, покрытые в нужных местах темным налетом для создания эффекта старины, были прохладными на ощупь. Я выдвинула правый. Массажная расческа, заколка, две резинки, которыми я стягивала волосы перед сном, детектив в мягкой обложке и упаковка салфеток. Это был мой столик, из моей спальни. Я задержала дыхание и потянула за левую ручку. Они были там, где я их оставила под защитой иконы, мои серебряные ножи. Ремешки крепления с меня сняли во время болезни и пока не вернули, так что, судя по всему, надо попрощаться с ними, как и с железной парой. Я взялась за отделанное белым перламутром навершие и вытащила плоский нож.

— Я знал, что у тебя есть оружие. — Отразившийся позади меня бессмертник был спокоен. — Это не оставляет мне выбора.

Я не успела даже повернуться, легкий тычок вперед, как нашкодившего котенка в нечаянно сделанную лужу. Я влетела головой в зеркало, тут же покрывшееся мелкой паутиной трещин, разделивших гладкую поверхность на кучу осколков, по какой-то причине оставшихся на месте. Лезвие проскребло по дереву, оставив широкую изогнутую царапину, и со звоном уткнулось в стекло. Из каждого фрагмента на меня смотрела испуганная женщина с разбитым лбом, красные капли стекали по широко распахнутым глазам.

Еще один рывок за свитер, на этот раз в противоположную сторону. Столик покачнулся, но устоял. Я нет. Ноги запнулись за ковер, а может, друг о друга, и я покатилась по полу, звякнуло лезвие, счастье, что не напоролась на него сама.

— Стой. — Я подняла руку с зажатым в ней охотничьим ножом — жест вышел не очень мирным. — Нарушишь приказ Хозяина — умрешь. Ты сам это сказал. Сам!

Иван выдернул из моих пальцев лезвие, серебро прошлось по его коже легким шипением, и поморщился.

— Дилемма, — сказал он, доставая из кармана перчатку. — Нарушу приказ о неприкосновенности — умру. — Он сунул руку в черную кожу и перекинул в нее нож, потирая обожженные пальцы друг о друга. — Допущу убийство Хозяина — тоже умру. Великолепный выбор, не находишь? — Мужчина выпрямился. — Собственно, его нет. Устранить угрозу жизни Седого важнее. Я не предаю. Я защищаю.

Носком ботинка он ткнул меня в бедро, коротко, без замаха. Я вскрикнула. Широкая подошва тут же прижала меня к полу, казалось, на бедро поставили стопку кирпичей, а не ногу.

— Хозяин все поймет. — Секретарь, которому подошли бы больше блокнот и ручка, чем оружие, подкинул и поймал нож.

— Он и так все понимает. Очнись, — закричала я, — вообразил себя умнее его? — Он надавил на бедро сильнее, отбивая охоту разговаривать. — А-а-а!

Нож взлетел и приземлился. Вот так это и случится, моим же оружием. Человек одинаково плохо реагирует и на железо, и на серебро в сердце. Я следила за сверкающим лезвием как завороженная, каждую секунду ожидая конца. Клинок описал очередную дугу и упал на ладонь, пальцы сжались, и я поняла: этот полет был последним.

Все произошло очень быстро, быстрее, чем мысль, быстрее, чем взгляд. В комнату ворвался вихрь, смазанное пятно, и оно снесло с меня бессмертника одним махом, завертело его в безумном хороводе и бросило на постель. Раздался треск, один из столбов, поддерживающих балдахин, подломился, ткань угрожающе закачалась. Сила удара была такова, что ножки кровати, оставляя на ковре след, проскребли по мягкой поверхности, боковина уперлась в стену и замерла. Замер и вихрь. Две фигуры друг напротив друга. Иван и слуга, охранявший вход в кабинет Седого, темноволосый, среднего телосложения, ничем, кроме кителя и черных без радужки глаз, непримечательный мужчина. Я даже именем его не поинтересовалась.