Анна Сокол – На неведомых тропинках. Шаг в пустоту (страница 34)

«Она самая», — мысленно сказала я, доставая телефон и включая камеру.

— Интересуетесь историей рода? — спросил знакомый голос.

С его обладателем мы уже встречались. В первый раз мельком в бальном зале цитадели, но он вряд ли обратил на меня внимание, был слишком занят, ловя на себе испуганные взгляды товарищей. Один из представительства людей, единственный человек, ушедший смотреть на жертвоприношение. Я была права: ничем хорошим это не закончилось.

Второй раз, наоборот, он видел меня, я не видела никого. Новый вестник Седого, мужчина лет тридцати пяти — сорока, высокий, крепкий, из тех, кому идет форма, из тех, кто привык ее носить, начинающаяся седина в волосах и нечеловеческая чернота ногтей.

— Есть немного. — Я убрала телефон в карман. — Мы не успели познакомиться — Ольга Лесина.

— Наслышан, — карие глаза с разбегающимися к вискам лучиками морщин смеялись, — Александр.

— Как вас угораздило, Александр? — за такой вопрос в нашей тили-мили-тряндии можно и в зубы получить, бывшие люди не любят вспоминать, кем они были, но мужчина, стоявший передо мной, все еще оставался человеком или гениально притворялся.

— Выбора не осталось, — он не смутился и не разозлился, — нет, не так. — Александр усмехнулся и поправил сам себя: — Выбор есть всегда. Я его сделал.

— Что ж… — Следующий вопрос напрашивался, но отдавал уже хамством.

— Бросьте. Я расскажу. Все банально и грязно, — вестник понял все без слов, — я применил силу против того, кого должен был охранять, против главы представительства. Убил. Не случайно, так и хотел. Вернуться обратно означало бы арест, суд, тюрьму. Хозяин предложил остаться. Я согласился.

— И как служба во благо нечисти? — Я постаралась улыбнуться.

— Мало чем отличается от старой. Там я тоже не ради всеобщего благоденствия пахал.

Я рассмеялась, такая прямота у нас редкость, мелкая нечисть любит прикрывать свои поступки вынужденной необходимостью, ну а крупная обычно не снисходит до объяснений. Александр улыбнулся, вздохнул и стал серьезным.

— Я искал вас.

— Тебя, — поправила я, — давай на ты?

— Ольга, тебя ждут к ужину, — не стал возражать он.

— Правда?

— Правда. Наши гостьи настаивают на том, чтобы общение с Хозяином происходило в твоем присутствии. — Мужчина прищурился. — Не знаешь, с чего бы это?

— Нет. Не от хорошей жизни точно. — Я оглядела просторную комнату, единственный выход был как раз за спиной вестника.

— Правильно, — Александр шагнул в сторону освобождая дорогу, — советую сбежать.

— А ты?

Вестник пожал плечами. Он мог бы соврать, успокоить меня, но не стал. В нем еще слишком много человеческого. Часть той жизни, той морали он перенес сюда, по-другому не мог. Говорят, это со временем проходит. Они правы, ведь даже я уже отличаюсь от той, которая нырнула в переход несколько лет назад.

Кирилл знал, кого за мной посылать. Это мог быть любой слуга, который притащил бы меня к столу перекинутой через плечо, брызгающей слюной и ругающейся.

— Что ж, — я взяла Александра под руку, — не будем заставлять голодных гостей ждать, а то еще съедят друг друга.

— Вот было бы счастье. — Вестник повел меня к выходу. — Уверена? Они там не пирожки с капустой трескают.

Я кивнула, хотя никакой уверенности не было.

Обеденный зал уступал бальному размерами. Колонна танков по ней, пожалуй, пройдет, но впритык. Высокий потолок, лепнина, вместо росписи миниатюрные фигурки, белые, трудно опознаваемые и далекие. Длинный каменный стол в центре, с каждой стороны по десятку стульев. Дверца для слуг в дальней части комнаты чуть приоткрыта.

К трапезе были допущены избранные: сам Хозяин, с одного конца стола, по правую руку — Прекрасные гостьи, брежатые и десяток слуг. Секретарей, видимо, кормили в специально отведенных для этого местах.

Ну и главные блюда.

Я споткнулась на ровном месте. Вестник предупреждал, да я и сама представляла, как проходят подобные ужины. Только представлять и видеть своими глазами — вещи слишком разные.

По правую руку от Кирилла установили деревянные конструкции, напоминавшие гигантские буквы «т», к их верхним перекладинам за руки, как распятые, были привязаны пленники. На столе горели свечи, стояли накрахмаленные салфетки, лежали вычурные столовые приборы, жаль, что не серебряные, расточались улыбки. Гости не видели того, что было у них прямо перед глазами.

Двое. Мужчина и женщина. Он был высок и строен, наверняка красив. Голова с каштановыми, чуть вьющимися волосами бессильно свесилась на грудь, форма неизвестных войск неизвестной армии распахнута на груди, белая рубашка залита кровью. Пол украшали круглые выпуклые капли. На темном графите кровь была черной.

Трапезу начали без нас. Мужчина был без сознания, но девушку пока не трогали. Нарезал «главное блюдо» Тём, именно в его руках был узкий, испачканный кровью нож и металлическая двузубая вилка, какие обычно показывают в рекламе, когда счастливые американцы нарезают индейку на День благодарения.

Я не могла оторвать взгляда от набухающих капель, от их медленного и короткого полета, тихий, почти ласковый звук и очередная толика вливается в выпуклую темную лужицу. Я не видела ничего и никого, пока не стукнулась бедром о каменную столешницу, сглотнула вязкую слюну и отступила обратно. Александр отодвинул для меня стул, мягким нажатием на плечи усадил и отступил к стене.

Я все смотрела на кровь.

— Теперь можешь говорить? — поинтересовался Седой.

— О чем? — насмешливо переспросила Прекрасная.

— Без разницы.

— Изволь, — звякнули столовые приборы, — поздравляю с приобретением. Хорош. Южные пределы не отказались бы от такого вестника. Надо пригласить в Белую цитадель людей. Вселить в одного из них беса, заставить нападать на соратников, стравить между собой и наблюдать, как они убивают друг друга. Тому, кто выживет, предложить сделку и избавить от тюрьмы. Все правильно? — Звук отодвигаемого стула.

Я не поворачивала головы. Все слова исчезли, растворились в крике, который прозвучал бы, стоило открыть рот. Капли продолжали падать с тихим «плюм». Я делала все, чтобы не смотреть на ту, что была привязана рядом. Я узнала ее и боялась поверить, будто от одного брошенного взгляда могло что-нибудь измениться.

Такое наказание ей определил Седой. Пашка стояла привязанная по всей длине рук к деревянной перекладине. Не змея, девушка в белом платье и с забранными в хвост волосами. Явидь никогда не служила в качестве восстанавливающейся,[7] и тем не менее Хозяин распоряжался ею по своему усмотрению, как и любым другим в северных пределах.

Это было не только ее наказание. Оно было нашим, иначе бы меня не позвали. Ей предстоит кричать, мне предстоит смотреть и слушать. Не место и не время доказывать что-то Кириллу. Он сам вызвал падальщика и явидь, из-за его приказа я осталась в одиночестве, из-за приказа, переданного вестником, но это ничего не меняло. Александр стоял у стены, я сидела, одна Пашка готовилась быть съеденной.

Медные зрачки полыхали от бешенства. Она не боялась, она была в ярости.

— Отвечай, — приказал Седой.

— Все правильно. — Вестник шагнул к столу и склонил голову. — Позвольте дать совет: убейте всех гостей руками одного, и вам не придется больше делать ничего, даже предлагать убежище, он сам будет умолять об этом.

— Не глуп, не труслив и предан, — фыркнула Екатерина, стул со скрипом придвинули обратно. — Кирилл, чем ты заслужил такое? Предательством? Да. Обманом? Конечно. А они все равно готовы отдать всю кровь по первому требованию. — Она подняла бокал и сделала длинный глоток. — Взять хотя бы эту змею. Дикая, страстная, сильная, треногу пополам сломает, если дернется, но нет, стоит. Не понимаю.

— Сочувствую, — обронил Седой, — кстати, о змее…

Ножки в очередной раз скрипнули по полу, тяжелые шаги демона гулким эхом отдавались в полупустом зале и затихли за моей спиной. Расплавленная медь в глазах явиди потухла. Я сжала трясущиеся руки на коленях.

Святые, он не сделает этого! Не станет! Я не смогу!

Но все, кто был в зале, уже знали: он сделает. И я смогу, потому что альтернатива окажется во много раз хуже.

— Встань. — Стул вместе со мной отъехал назад. — Я голоден. Отрежь мне мяса, пожалуйста. — Голос был ласков, такого Кирилла я знала, и это вызывало боль.

Я вцепилась пальцами в сиденье и замотала головой.

— Да. — Он положил мне руки на плечи.

Повинуясь кивку, слуга подал мне узкий нож и похожую на рогатку вилку.

— Не встанешь, я прикажу доставить сюда твою сумасшедшую, и завтра мы повторим семейный ужин с другими блюдами.

Я обернулась. Ледяные глаза были абсолютно спокойны. Он понимал, чего требовал. С его стороны это была уступка, первая с того дня, когда я пришла сюда за своей семьей. Он давал мне шанс доказать, чего я стою в его мире, где все человеческие ценности остаются за порогом, как бы мне ни хотелось за них уцепиться, прикрыться, как щитом. Не сделаю — второго шанса он не даст, у него и с первыми-то не густо. Чудовищное милосердие. Доказать свое право быть здесь или уйти, но уже насовсем, до конца дней гордясь, что осталась человеком.

Руки не просто дрожали, они ходили ходуном. Я ухватилась за гладкое прохладное железо и обошла стол. Мы не отрывали глаз друг от друга. Жертва и палач.

Выбранных «восстанавливающихся» убивали редко, особенно если блюдо понравилось и трапезу планируют повторить. Пример — лейтенант слева. Когда я прошла мимо, с недвижимых губ мужчины сорвался тихий хрип. Во что превратилось тело под распахнутой формой, я старалась не смотреть. Нечисть быстро поправляется, завтра этот лейтенантик как ни в чем не бывало будет вышагивать по графитовым коридорам, а Пашка с ее регенерацией нелюдя и того раньше. Меня никто не заставлял убивать ее, но руки все равно тряслись, сердце колотилось, ноги становились ватными.