Анна Сокол – На неведомых тропинках. Шаг в пустоту (страница 36)

— Ну-у-у, — протянул длиннорукий, на лбу собрались недовольные складки.

— Уропу не хочется тут всю ночь торчать, — пояснил визирг.

— Я правда не знаю.

Некоторое время дух, вселенный в гигантское тело, думал, брови на круглом крупном лице сошлись у переносицы. Длиннорукий жевал нижнюю губу.

Это была чистой воды авантюра. Внезапное желание вырваться из цитадели, прокатиться по округе, дать отдых глазам и голове. Запретов озвучено не было, так что почему бы и нет.

Беззвучный диалог мужчин завершился очередным пожатием плеч. Ботар пробежался пальцами-сардельками по отвороту куртки, зацепил верхнюю пуговицу и дернул, нитка треснула. Визирг покатал кругляшок между мальцами и протянул мне. Обычная пластиковая пуговица, черная и с крупными дырками.

— Пропуск, — пояснил визирг, — вернешься сама, и Уропу не придется торчать всю ночь во дворе. Надумаешь сбежать, оставь в машине, мы потом заберем.

— А если машина надумает сбежать вместе со мной?

— У нее не получится, — уверенно ответил он, покачав головой, постучал по крыше машины и отошел.

Повинуясь взмаху руки, дорогу освободил и длиннорукий. Мне на самом деле не чинили препятствий, хоть и продолжали смотреть с сомнением.

Я вывернула руль, нажала на газ и въехала в стену. Серый монолит на мгновение стал прозрачным, пропуская меня сквозь свои каменные внутренности. Картинка, как меня живописно размазывает по камням, вздумай мужчины пошутить в лучших традициях нечисти, мелькнула и пропала. Машина выехала на уходящую вниз к вытянутому поселению грунтовку. Если бы шутка удалась, все вопросы бы разом отпали.

Я была здесь один раз, но это не имело никакого значения, такой ориентир, как вздымающаяся вверх громадина цитадели, потерять сложно, так что я ехала вперед. Появлялся поворот — поворачивала, тупик — разворачивалась.

«Девятка» — это вам не «Шкода», но и, слава святым, не «шестерка», руль без усилителя, сцепление тугое. Один раз я заглохла, когда в очередной раз сдавала задом, и привлекла внимание странного желтоглазого создания, пялившегося на меня из темного окна ближайшего дома. Дорожными знаками нечисть пренебрегала, и дорога в любой момент могла уткнуться в дом, отхожую яму или поленницу.

Когда заняты руки, всегда хорошо думается. Из того, что творится в замке, хотелось бы выбраться с наименьшими потерями. Зачем приехала Прекрасная? Заключать мир? Она настолько наивна, предполагая, что Седой отступит, затратив столько усилий? И ради чего? Ради душ? Артефактов? И литра крови? Слишком сложно для такой цены, это понимаю даже я, не думаю, что Екатерина глупее. Тогда зачем она приехала? И как во все это вписываюсь я?

Планы Седого, планы южан. Тём, вестник, я, Тамария. Сколько персонажей, сколько ролей, а финал по-прежнему скрыт и от актеров, и от зрителей.

Чего ждала Екатерина, раскрывая вестнику глаза на его обращение? Провокация была направлена прежде всего на его человеческие чувства, мужчина не успел очерстветь. Что должен был предпринять Александр, услышав ее речь? Восстать против Хозяина? Затаить злость и гадить при каждом удобном случае? Кинуться на Кирилла и пасть смертью храбрых?

Она продолжает говорить, перескакивает на незаслуженную преданность, на Пашку, к которой она намеренно привлекла внимание. Для кого было это представление? Тут даже метод исключения не нужен. Для меня. Если ее цель — продемонстрировать мне обратную сторону отца Алисы, то вынуждена ее разочаровать, уже немного поздно. Он жесток до безумия, я знаю это.

Допустим, все так. Но по-прежнему не видно цели. Подданные северных пределов не поднимают мятежей и не предают Хозяина.

Дорогу перебежало что-то размером с крупную собаку, но по очертаниям похожее на волосатого колобка с зубастой пастью, белизна которых мелькнула в свете фар. Создание пробежало, или прокатилось, уж не знаю, как правильно, перед самыми колесами, заставив меня нажать на тормоза и оглядеть темную улицу в поисках еще одного круглого суицидника.

Темно и тихо. Обочина с одиноко торчащими камнями, домики в ряд, редкий свет окон. Я позволила себе расслабиться, чего никогда нельзя делать в нашей тили-мили-тряндии, особенно темной ночью в богом забытой дыре, которой нет на картах. Поэтому когда в стекло со стороны пассажира деликатно, то есть не разбив, постучали желтым когтем, я вскрикнула, отпустила сцепление и заглохла. Дверь открылась. Святые, это не «Шкода», тоску по механизму, запирающему все двери которой, я ощутила с особой силой. В салон просунулась волчья пасть и дружелюбно сказала:

— Так, так, так, — желтые глаза мигнули, — человеческая девочка вернулась. А она знает зачем?

Я шумно выдохнула. Торговец, с таким всегда есть шанс договориться.

— Не уверена. — Я завела машину и, привычно загнав страх поглубже, спросила: — Подвезти?

— Можно. — Измененный плюхнулся на соседнее сиденье, от него пахло влажной шерстью и почему-то анисом. — Дорогу помнишь?

Я хмыкнула, развернула машину и вернулась на казавшуюся более знакомой, чем все остальные, улицу. Нечистое село, нешумная человеческая деревня, где пьяные мужики спят у магазина, бабки лузгают семечки на скамейке, а петухи и куры гуляют где хотят, потому что там каждую скотину по морде узнают. Здесь все по-другому.

Торговец повернул морду и, обмахнув пасть языком, уставился на меня звериными глазами.

— Что? — не выдержав, спросила я.

— Думаю, — ответил он высунув язык, — сейчас тебя попробовать или потом. Ты вкусно пахнешь кровью, слезами и болью.

— Прости, — я постаралась улыбнуться, — не для тебя готовили. Мне еще к Хозяину возвращаться.

В принципе я не врала, и он должен это почувствовать. Первый испуг прошел, а закономерный страх добычи перед хищником не спешил появляться, его место занял фатализм. Будет как будет, и нечего понапрасну переживать. Эта мысль не вызвала ни обиды, ни неприятия.

Впереди показались очертания круглой черной ямы, заполненной жидкой грязью. Дорога вела к черной луже мимо знакомого и по-прежнему бывшего в плачевном состоянии трио развалюх. Я подъехала ближе, заглушила двигатель и выключила фары, погружая это забытое даже нечистью место в первозданный мрак. Несколько минут глаза привыкали к темноте. Измененный не торопился.

Я открыла дверь и покинула ставший неуютным салон. Ледяной ветер тут же забрался под свитер. Слышались странные шорохи, движения еще более темных, чем окружающее пространство, фигур на краю видимости, которые цепляешь глазом, поворачиваешься, но видишь все ту же неподвижность вросших в мерзлую землю досок.

Три сарая еще стояли и были столь же неприглядно стары и кособоки. Помойка за последним домом никуда не убежала, между остовами стен громоздились залежи мусора, и пару раз мне показалось, что он шевелится. Запах, несмотря на холод, ощущался все так же сильно и был еще гаже, чем запомнилось. Жижа в Черной луже не замерзала, зимние ветры, окутавшие все вокруг ледяным дыханием, брезгливо отступали от отхожего места.

Дверь хлопнула, сутулая фигура измененного на мгновение поравнялась со мной и прошла мимо к двери крайней лачуги, покрытой разводами инея. Что ж, более чем красноречиво, сегодня меня есть не будут. Вопросов в голове много, но на один из них я могу получить ответ прямо сейчас. Во всяком случае, попытаться.

Я поежилась от холодного воздуха и быстрым шагом устремилась за торговцем. Дверь бесшумно открылась, нас встречала та же темнота, что и в прошлый раз. Торговец обернулся, смерив меня желтыми глазами, но ничего не сказал.

После зимней улицы с пронизывающим ветром тьма коридора казалась уютно теплой, как и уходящий чуть под уклон коридор. Измененный зажег лампу в единственной комнате этого дома, осветив неровным дрожащим кругом лакированный стол, встал чуть в стороне так, чтобы его морда оставалась в тени, и скрестил руки на груди.

Заброшенная комната в заброшенном доме, массивная фигура получеловека-полуволка и больше никого вокруг. Страх по-прежнему запаздывал. Сегодня я была в месте похуже, там, где горят свечи, звякают столовые приборы и рассуждают о преданности, расточая снисходительные улыбки.

— Давай быстрее, — вернул мне мои же слова торговец, — говори, чего надо.

— Вот, — я достала телефон и вывела на экран фотографию портрета, — что скажешь?

Измененный сморщил нос, приоткрывая черные десны и белоснежные клыки.

— Ты продаешь портрет Нинеи? — удивился полуволк. — Хозяин знает?

— Святые, нет, — я подошла ближе, — в смысле, не продаю. Вот. — Я увеличила фрагмент фотографии. — Что скажешь о столике под ее пальцами?

Он склонился и внимательно осмотрел предмет, поводил носом, в помещении запах псины ощущался сильнее.

— Я не работаю бесплатно, — он выпрямился и вернул мне телефон.

— Сколько? — Я дернула плечом.

— Деньги тебя испортили, мать Легенды зимы. — Длинный звериный язык облизнул пасть.

— Тогда что? — Я посмотрела в волчьи глаза. — Оно должно стоить твоих знаний.

— Информацию за информацию. Устроит?

— А конкретно? — не спешила соглашаться я.

Измененный несколько раз сжал и разжал кулаки, подошел к столу, выдвинул один из ящиков и выложил на столешницу шкатулку из матового фиолетового стекла. На крышке были выведены две строчки старинной инописи, языка этого мира.

Мы немного помолчали на мутную крышку, которую никто не собирался открывать прежде, чем торговец решился заговорить.