Анна Ситникова – Леди и Шут (страница 2)
В Кадем, что находился в Северной стороне Валенсии, зима пришла рано. Пушистые хлопья снега кружились над головами прохожих, превращаясь в белое покрывало, что кутало каждого, кто решился прогуляться ранним утром. В их числе была и Йена Темперас. Девушка блуждала по безлюдным улицам, кутаясь в поношенную шаль, подол ее длинной юбки, как и ботинки, намокли от снега, но она продолжала идти вперед, к старому кладбищу.
Само кладбище находилось за резными железными воротами, которые открывались ровно в 7:00 утра и ни минутой раньше.
Спустя какое-то время она остановилась перед теми самыми воротами. И как восемь лет назад у нее перехватило дыхание. Они были высокими, не менее трех метров высотой. Резные завитушки не умоляли их мрачности. Завитки складывались у самой верхушки в слова, которые шептал каждый, кто пытался туда войти – Воронье кладбище.
Йена приподняла рукав шерстяного платья, на ее тонком запястье поблескивали золотые часики, которые только благодаря косточке, не сползали с руки девушки. Маленький циферблат показывал ровно 6:59. Глаза Йены неотрывно следили за секундной стрелкой, которая описывала свой круг. Облачко пара вырвалось изо рта, когда стрелка остановилась на 12, в ту же секунду девушка услышала старческое покашливание и шоркающие шаги. Это был старый смотритель кладбища, который мог посоперничать с возрастом с кладбищем. Она помнила его – Верманд. Он выглядел практически так же, как и восемь лет назад, когда Йена ступила на мертвую землю впервые. Он шел тяжело, переставляя ноги в грубых ботинках, которые даже не шнуровал, закутанные в несколько свитеров и ватной тужурке. Он бубнил ругательства, на чем свет стоит. Из–под шапки-ушанки во все стороны торчали волосы грязно-седого цвета. На левом глазу та же самая повязка, а когда он приблизился, у Йены перехватило дыхание. Правый глаз настолько яркого небесного голубого цвета, просканировал ее, поворачивая старинный ржавый ключ в замке.
– Ты сегодня рано девица. Даже раньше старого Верманда. – Прошелестел голос старика. Он неторопливо открыл створки дверей перед Йеной. Покрасневшие от холода пальцы девушки, крепче вцепились в корзинку, что она принесла с собой.
–Мало кто теперь ходит на Воронье кладбище, вот уже как пять лет не хоронят новеньких. Родные тех, кто здесь схоронен либо уехали, либо сами слегли. – Причитал старик, пропуская девушку. Стоило только Йене ступить на землю кладбища, как стая ворон, что прятались в кронах деревьев, взмыла вверх.
–Не пугайся красавица. Это они всегда так. К мертвым они привыкли, а вот к живым… сама понимаешь, от них можно, что угодно ожидать.
Йене оставалось только кивнуть, что она еще могла сказать?
–Странно, ты кого то, мне напоминаешь, но не могу вспомнить кого…, а память у меня отличная. – Старик Верманд постукал висок указательным пальцем. – Помню всех, кто похоронен за годы, что здесь работаю, а на лица у меня вообще фотографическая память.
–Я приехала недавно. Узнала, что здесь похоронены мои родители, вот и решила навестить.
Наконец заговорила Йена. Ее голос был сиплым от длительного молчания.
–Сиротка значит. – Самодовольно хмыкнул старик, а Йена только передернула плечами. Расчищенная тропка в ее воспоминаниях была усыпана красным кленом. Впереди шла процессия, облаченные во все черное, восемь мужчин несли два красивых гроба, отделанные лиловым шелком. Прошло столько лет, а она помнила каждый поворот. Тот день отпечатался в памяти подобно раскаленному клейму.
–Фамилию скажешь или хотя бы год? Думаю, это сократит поиски. Или они Безымянные?
– Не нужно, благодарю, я знаю, где они.
Дальше Йена уже не слышала бормотание старика Верманда. Она двинулась вперед, повторяя путь, который шла восемь лет назад. Шаг за шагом Йена приближалась к могилам. Ветка, чужое надгробие или крест, скамейка, ограда, все это было ей знакомо. Она слишком хорошо помнила этот день, а еще хорошо помнила страх, что уронят гробы. Папа с мамой упадут и их увидят все…
Йена остановилась перед неухоженными могилами с надгробиями, где было не видно имен, а фотографии давно дали трещину и теперь на Йену смотрели искаженные лица родителей.
Сколько раз себя Йена представляла этот момент все в мельчайших подробностях, как она опустится на колени и положит венки из живых цветов, что сама сплела. Но ноги словно одеревенели, а руки перестали слушаться, голос, куда-то пропал, глаза нещадно жгло. Внутри разгорался самый настоящий пожар. Больше всего на свете Йена ненавидела это чувство, которое не поддавалось контролю. Оно жгло изнутри, пробираясь до сердца, в самые сокровенные уголки человеческой души. Чувство, что заставляло собираться влагу в уголках глаз и солеными дорожками оставлять следы на щеках.
–Ну… здравствуйте мама… папа…
Йена поперхнулась своими словами. Слова приветствия двум одиноким надгробиям, могилам, которые практически стали безымянными. Тоска сжимала грудь, чтобы хоть как то сделать вдох, девушка отвлекла себя тем, что осторожно счистила снег с надгробий и выцветших фотографий. Почистила выбитые буквы от грязи и мха. Положила на маленькие могилки два венка из голубых хризантем. Поставила два стакана, в которые налила багрово-красное вино, полила немного на могилки и налила себе в стакан и залпом выпила. От вина ее обветренные губы окрасились в кровавый цвет. Терпкая жидкость обожгла болевшее горло и согрела внутри. От крепости Йена закашлялась, но проглотила все до последней капли. Она продолжала смотреть на надгробия и вела с родителями немую беседу. Почему-то ей казалось, что сказанные слова вслух мертвецам не слышны и более того глупы. Кто приходит на кладбище за разговором? Вероятность того, что ему ответят, ничтожно мала. Да и странно радоваться тому, что тебе ответили мертвецы.
Ей было одиннадцать, когда бабушка сказала, что ни мамы, ни папы больше НЕТ. Голос бабушки звучал тихо, словно ее лишили абсолютно всех сил.
«Их больше нет Йена. Больше нет». После она разразилась рыданиями. Бабушка, которая всегда была холодна как лед, полностью потерял контроль над собой. Она плакала и целовала Йену, продолжая гладить ее по волосам. В голове Йены до сих пор звучал ее надрывный голос «Нет. Нет. Нет. Их больше нет моя девочка. Их больше нет».
Спустя какое-то время, Йена все же разлепила обветрившиеся губы.
–Не сердитесь на меня. – Ее голос звучал не милее карканье ворон, которые кружили над кронами деревьев. Их что-то беспокоило, как и саму Йену. Ее не покидало чувство, что она здесь не одна. Оглянувшись, девушка медленно скользила взглядом по кладбищу. Никого. Так рано никто не приходит. От нервного напряжения девушка облизала губы, они все еще хранили привкус вина. Неприятная саднящая боль, напомнила девушке, что давно пора избавляться от этой привычки или от ее губ ничего не останется.
Она больше не хотела говорить, да и что сказать? Попросить прощение за то, что не приходила восемь лет? Это была не ее вина. После похорон, Патриция де Лекруа узнала, что отец Йены совершенно не умел распоряжаться деньгами и спустил свое и жены состояние на казино и сомнительные инвестиции, которые привели их к банкротству. У них изъяли практически все имущество, и ничего не оставалось, как покинуть Кадем, перевернув одну из страшных страниц истории ее семьи. Практически все восемь лет они прожили в загородном поместье. Единственное имущество, которое принадлежало Патриции де Лекруа, бабушке Йены. Они жили, едва сводя концы с концами, пока однажды не пришло письмо, которое перевернуло жизнь Йены с ног на голову.
Девушка посидела еще какое-то время, посмотрев на часы, вероятно Патриция уже встала и сегодня они встречаются с неким Джевом Лангресом. То же имя значилось и в письме. Судя по письму, незадолго до своей смерти, отец Йены обратился к Этьену Лангресу, отцу Джева Лангреса и оставил ему сумму денег, которую он обязался передать его дочери по наступлению совершеннолетия или замужества. Все копии были высланы на имя Патриции де Лекруа, как опекуна и спустя пару дней, они были здесь. Видимо только деньги и страх перед нищетой, могли вернуть чрезмерно гордую Патрицию де Лекруа в Кадем.
Йена поднялась на ноги, отряхнув подол юбки, Патриция будет вне себя от гнева, увидев внучку в таком неприглядном виде. Она вообще редко была хоть чем-то довольна.
–Я еще приду. – Пообещала Йена, а все внутри сжалось от того, что девушка понимала, что здесь ей больше делать нечего.
Покосившиеся надгробия с фотографиями родителей, смотрели в ожидании. Йена больше не хотела здесь находиться. Она думала, что почувствует связь, их присутствие, ну хоть что-то, но не было абсолютно ничего. Пустота. Наверное, тогда и понимаешь, что человека больше нет, а могилы, надгробия и памятники, это лишь способ живых справиться с потерей.
По памяти и по своим заметенным следам Йена возвращалась к железным воротам. Деревянной лопатой, старик Верманд разгребал снег, что успел намести. Уже у самого входа смотритель кладбища ее окликнул.
– Я вспомнил! Твое лицо не давало мне покоя. Красивая, шибко красивая. – Насмешливо пригрозил пальцем старик, щуря свой голубой глаз.
–Только вот какое диво. Девица, что была так похожа на тебя, похоронена здесь лет пять назад. Помню, тогда мне стало не по себе, растерзанное тело, а на теле ни одного живого места. Я обнаружил ее у старой заброшенной церкви.