Анна Шнайдер – Я тебя придумала (страница 26)
— Выдрой?
— Да! Только не обижайся и прости. Мы с тобой имеем право называть друг друга как угодно, а все остальные пусть катятся со своими претензиями и шутками к чёрту на куличики.
Мальчик улыбнулся чуть шире и, наклонившись, чмокнул сестру в нос, прошептав:
— Маленькая…
— Прощаешь? Олежка?
— Конечно, сестрёнка.
Я улыбнулась, глядя на них. Щёки у меня уже давно были мокрыми, я вспоминала эмоции, охватившие меня в тот момент… А ещё я помнила, как на следующий день Олег по-мужски разобрался со всеми моими обидчиками. Грубо и радикально, но действенно.
А потом тьма вновь поглотила меня, умчав прочь от того, что осталось далеко в моём прошлом.
.
Я всё время подсознательно ждала, что Оракул покажет мне
Тяжело осознавать, что именно твоя ошибка — точнее, даже две ошибки, — привели к гибели близкого человека. Это было настолько тяжело, что я потом полгода лежала в больнице. Это было так трудно и мучительно, что я приобрела для себя несколько хронических болезней и лишилась возможности иметь детей в будущем. Диагноз «эндокринное бесплодие» был поставлен мне ещё до знакомства с Игорем.
Но всё это до сих пор кажется мне слишком незначительным наказанием по сравнению с тем, что я сделала.
Когда тьма расступилась, я не удивилась, увидев ту самую картинку, которая вот уже десять лет преследует меня в кошмарах.
Мне было четырнадцать. Нам обоим было четырнадцать. И я возвращалась домой поздним субботним вечером после занятий английским. Так уж получилось, что нас отпустили на полчаса раньше, и я решила не звонить Олегу — он всегда встречал меня на автобусной остановке, чтобы я не ходила одна по пустырю рядом с нашим домом — хотела сделать ему и родителям сюрприз.
Я сошла с автобуса и пошла по направлению к нашему дому, не замечая, как на некотором расстоянии от меня крадётся чья-то чёрная массивная фигура. Я не нервничала, не оглядывалась, и он спокойно шёл за мной, ожидая, пока я достигну середины пустыря. Именно там он и напал на меня, напрыгнув сзади, как дикое животное, и мгновенно подмяв под себя. Я успела только коротко, еле слышно вскрикнуть, уже начиная понимать, чем для родителей и брата обернётся в итоге этот сомнительный «сюрприз».
Было ли мне страшно? Смертельно. А ещё очень тошно и противно. Похожее чувство испытываешь, когда видишь на улице чужую блевотину. Так и я, упав на землю, задохнулась от всепоглощающего страха, тошноты и отвращения.
И теперь я, прищурившись, с похожими ощущениями наблюдала со стороны, как этот огромный мужчина… впрочем, таких созданий кощунственно называть мужчинами… лихорадочно ощупывал моё тело одной рукой, другой предусмотрительно зажав мне рот. И уже достал нож, видимо, намереваясь разрезать джинсы сзади (я вздрогнула — хорошо, что я тогда этого не видела), но тут я каким-то чудом вывернулась и завопила:
— Помогите!!!
Не очень громко, зато отчаянно.
Теперь уж я знаю: если хочешь, чтобы тебя спасли — надо кричать «пожар». А вот «помогите» работает не очень.
Но помощь пришла. Правда, уж лучше бы не приходила.
Гораздо позже я узнала, что Олегу в тот день не сиделось дома. Он почему-то с ума сходил от беспокойства, всё время смотрел на часы, и в конце концов сорвался, побежав на улицу встречать меня. Именно это спасло мне жизнь. Но какой ценой…
Вцепившись в насильника, Олег оттащил его от меня и, бросив на землю, закричал:
— Полиша, беги!!! Беги!!!
Но я не могла бежать. И просто села на холодной земле, впившись взглядом в две фигуры — одна из них, огромная и какая-то нескладная, медленно поднималась с земли, сжимая в руке нож, а вторая… бесстрашно приготовилась защищать мою жизнь.
Я всегда считала брата самым-самым. Он таким и был — лучше всех учился в школе, был первым в секции каратэ и бокса. Если он спорил, то выигрывал. Если он чего-то хотел, то добивался. Я была совсем другой. И гордилась братом, как никто, разделяя с ним все его победы. А поражений было мало. Очень мало.
И теперь я, как и тогда, с остановившимся сердцем наблюдала, как Олег кружит вокруг этого мужика, прикидывая, каким ударом выбить из рук нож. Но вот насильник бросился вперёд — брат поднырнул под его руку и ушёл в сторону, даже не коснувшись соперника.
Так было ещё три раза. Три раза… А потом…
Я почувствовала в себе бессильную злость. Подалась вперёд, но тьма схватила меня за плечи и потащила назад, не давая вмешаться. Исправить…
Я зарычала, забилась в этих сильных, нечеловеческих руках, закричала что-то невразумительное, заплакала… И всё-таки вырвалась!
Но только для того, чтобы секундой позже чуть не расшибить себе лоб о невидимую стену, выросшую передо мной по чьему-то злому велению.
Я ударила по ней рукой — ничего. Я ударила снова. Послышался треск. Я ударила опять, ещё и ещё раз… Время замедлилось, словно в фильме ужасов, и я краем глаза увидела, как этот жуткий мужик подался вперёд, держа нож перед собой, а Олег уже не успевал уйти от удара…
Я не хочу, не хочу видеть это вновь! Неужели ты не понимаешь?! Я не хочу! Я уже видела, уже потеряла его однажды…
Удар, ещё удар. Я в кровь разбила руку, но, не обращая внимания на боль, всё пыталась взломать эту чёртову стену… Рычала от злости, но не сдавалась.
И вдруг время остановилось совсем.
Я вновь почувствовала чьи-то ладони на своих плечах, а затем спокойный, ровный голос произнёс:
— Посмотри, ты, бесстрашная. Посмотри.
Но я нарочито отворачивалась…
— Посмотри.
— Я не могу!
— Можешь. Смотри!
С усилием повернувшись, я увидела застывшую сценку — мужик с ножом, кинувшийся на Олега, брат, тщетно пытающийся избежать удара, и я, подавшаяся вперёд в безумном порыве…
— Что ты видишь? Отвечай!
Я слишком хорошо знала, что он хочет мне сказать.
Именно из-за этого я и лежала в больнице.
Я слишком хорошо понимала, что действительно
— Если бы я тогда не струсила, испугавшись за свою жизнь, может, у меня бы получилось выбить этот нож. Я сидела достаточно близко, — ответила я внезапно помертвевшими губами.
— Верно, — спокойно сказала тьма. — Но ты испугалась. И до сих пор боишься. Боишься даже вспоминать об этом. Трусишка!
После этих слов невидимые руки вдруг отпустили, время вновь возобновило свой ход, и я, не успев отвернуться, увидела тот, самый последний, страшный удар.
Почему-то мне показалось, что ударили не брата, а меня. В животе стало горячо и мокро, а ещё — невыносимо больно, и я скривилась, согнулась, чуть не упав на землю, но не отрывая глаз от умирающего брата.
— Нет… — эхом повторила я вместе с собой из прошлого.
По иронии судьбы сразу после того, как эта мразь ударила ножом Олега, к нам подоспела помощь. Но ничто уже не имело значения.
Брат умер через два часа.
Я ничего не успела ему сказать.
И сейчас я всё-таки упала на землю, сгорая от боли и острого чувства вины. Всё то, что я так старательно заталкивала внутрь эти долгие годы, вдруг встрепенулось, проснулось, как медведь по весне, и вновь решило начать мучить меня.
Я выла и корчилась на земле, словно дикий зверь, не в силах справиться с этим неожиданным раздвоением личности — сейчас я была и Полиной, страдающей по умершему брату, и Олегом, смертельно раненым в живот.
Мне кажется, я не смогла бы этого вынести. Оракул всегда пытался свести с ума тех, кто к нему приходил, самыми ужасными воспоминаниями. Заставлял вновь пережить самые мучительные моменты из жизни, вновь почувствовать всё то, что когда-то причиняло боль, всколыхнуть её, как ты думал, давно угасшую.
Но в тот момент, когда я уже почти сошла с ума от раздирающей изнутри боли — как физической, так и душевной — в пространстве вокруг меня закружились какие-то странные снежинки. Они упали мне на нос, пощекотав его, на щеки, растаяв и смешавшись со слезами. А потом вспыхнули чьими-то ярко-голубыми, как сапфиры, глазами.
— Соберись, Линн! Ты — это только ты. Не твой брат! Он давно умер, и ты больше ничем не можешь ему помочь. Соберись, Линн!
Чьё-то ледяное, но ласковое дыхание коснулось щеки, а потом боль схлынула.
Я смогла выпрямить ноги и встать. Перед глазами летали чёрные мушки. Я глубоко вздохнула и, сжав кулаки, сказала громко и чётко:
— Это — моё прошлое, Оракул. И самое большое горе, которое я когда-либо испытала в жизни.
— Только горе? — шепнула тьма, вновь заклубившись передо мной.
— Нет. И счастье тоже. Счастье, которое у меня отняли. Или которое я отняла у себя сама. Но, так или иначе, это — всего лишь прошлое. И я не могу его изменить.
Тьма приблизилась ко мне, заглянула в глаза, ища там признаки безумия, но не нашла. И, осторожно обняв, выдохнула мне в лицо, почти заморозив кончик носа: