Анна Шнайдер – Я тебя придумала (страница 24)
Однако был ещё кое-кто, кого наследник любил не меньше, чем Люка, Мику и наставников. И сейчас этот человек почти неслышно подкрадывался к нему сзади, стараясь не нарушить покой старшего брата…
— Иди сюда, Лу, — усмехнулся Эдигор — после тренировок Аравейна и Громдрейка он слышал даже писк мышей в дворцовых подвалах. — Я тебя заметил.
Раздался лёгкий, едва уловимый вздох. А после рядом с принцем села маленькая девочка в длинном платье тёмно-синего цвета, с красивой белой вышивкой на рукавах и подоле. Золотые, будто светящиеся изнутри волосы доходили малышке до талии. И Эдигор в который раз залюбовался сестрой.
Лу села рядом, не обращая внимания на дождь, и подняла на брата тревожные голубые глаза, в которых стояли искренние, неподдельные слёзы. И такие они были горькие, что юноша вздрогнул.
— Лу?.. Что случилось?
Одна слезинка скатилась по щеке, не смешиваясь с дождём.
— Мама…
И Эдигор сразу всё понял. Подавшись вперёд, он прижал сестру к себе изо всех сил, чувствуя, как дрожат её маленькие плечи, а из груди рвётся отчаянный плач.
— Лу, хорошая моя, маленькая…
Он говорил, и говорил, и говорил… Почти не помнил, не осознавал, что именно. Лишь бы только успокоилась, не плакала…
Императрица Мариника заболела давно, и здесь был бессилен даже Аравейн. Она подхватила смертельную красную лихорадку, эпидемия которой прокатилась поздней осенью по Лианору, прихватив с собой несколько десятков жителей, и всё, что мог сделать наставник Эдигора — это замедлить болезнь. От красной лихорадки не было лекарства. Больной либо выздоравливал сам — по неизвестной лекарям причине — либо умирал, сгорая от высокой температуры, в горячечном бреду.
Устраивать в такой ситуации бал в честь совершеннолетия наследного принца Эдигор считал настоящим кощунством. Но так желал император. Да и сама больная была не против, говорила, что не хотела бы, чтобы они с Лу грустили.
Но сколько Эдигор ни рылся в себе и своих чувствах, особенной грусти он не находил. С раннего детства его воспитывали не отец и мать, а посторонние люди, поэтому теперь, узнав, что императрицы больше нет, Эдигор не почувствовал ничего, кроме лёгкого укола сожаления — наверное, от того, что он толком не знал мать, — а ещё — огромное желание утешить маленькую Лу, для которой Мариника значила гораздо больше. Честно говоря, императрица обожала дочь и не отпускала её от себя все четыре года, прошедшие после рождения принцессы Луламэй. Только Эдигору было позволено играть с Лу, сидеть с ней и брать девочку на прогулки, пока императрица занималась делами, и никому другому.
Они странно смотрелись рядом — принц, такой тёмный, сосредоточенно-спокойный, и принцесса, светлая, сияющая в своей искренней детской непосредственности.
И только Эдигор знал, что за этим фантиком скрывается очень мудрая и серьёзная маленькая девочка, способная не уступать в хладнокровии старшему брату.
Но сейчас они сидели на крыше, под проливным дождём, на время забыв обо всех своих масках и фантиках, и обнимались. И у Эдигора немного болело сердце от осознания того, что Лу каким-то образом нашла его… догадалась… пришла сюда, к нему. А больше она ни к кому не могла пойти. И наследный принц очень хорошо знал это чувство — когда тебе не к кому пойти. А ещё — когда ты просто не имеешь права плакать и забывать о своём статусе. Не дозволяется. Ему всегда что-нибудь не дозволялось…
— Как ты нашла меня? — тихо спросил Эдигор, поглаживая сестру по золотым волосам.
— Не знаю, — всхлипнула Луламэй. Её голос был едва слышен из-за того, что девочка уткнулась в парадный камзол брата. — Я просто знала, что ты здесь. И пошла.
Эдигор нахмурился. Разве так бывает? Чтобы «просто знала»? Хм…
А потом он опомнился, схватил Лу на руки и пошёл прочь с крыши, оставляя дождь плакать и грустить по ушедшей императрице в одиночестве.
Сестра уснула у него на руках спустя пару минут. По её лицу даже во сне текли слёзы. А может быть, это был дождь? Так или иначе, но Эдигор ещё не знал — это был последний раз, когда Луламэй плакала.
Будущий император уложил Лу в постель, укрыв самым тёплым из всех одеял, и уже на выходе из комнаты принцессы столкнулся с Громдрейком.
— Ваше высочество, — сказал эльф, легко поклонившись. — Вас…
Он осёкся, увидев вдруг лицо Эдигора. Ни разу за всю жизнь Гром не видел таких лиц у людей.
Принц был белым, как мел, на лбу выступила испарина. Губы сжались настолько, что превратились в тонкую ниточку, полностью утратив цвет. А в глазах… Чего там только не было, в этих его тёмных, по-взрослому мудрых глазах.
— Ты, наверное, хотел сказать, что меня ждут в покоях его величества? — произнёс Эдигор ровным, безжизненным голосом. — Передай отцу, что я уже знаю про императрицу. И пока не хочу ни с кем говорить и никого видеть. Всё завтра. А сейчас я иду спать.
Громдрейк вновь хотел поклониться, потому что сейчас с ним говорил уже не наследный принц, а как минимум император, но не успел.
— Гром, — Эдигор внезапно подошёл ближе, и в его глазах вспыхнуло какое-то непонятное чувство, — я давно хотел тебе предложить, но не знал, как… и духу не хватало… А сейчас, пожалуй… да… Пожалуйста, прими это. Но не считай за оскорбление. Я не хочу тебя обидеть. Это просто… знак доверия. Моего… к тебе. Возьми.
Принц говорил короткими, рублеными фразами, постоянно запинаясь и не сводя с эльфа странных тёмных глаз. А потом поднял руку и вложил в его ладонь кольцо со знаком императорской власти.
Ещё четыре года назад Громдрейк моментально убил бы того, кто посмел бы предположить, что он примет такое кольцо от человека, пусть и наследника. Но теперь эльфу вовсе не казалось оскорбительным принять этот знак. Именно от Эдигора, потому что он был гораздо выше тех высокородных эльфов, которых знал Гром. И он до сих пор помнил тот, самый первый день, когда наследный принц побежал в замок, беспокоясь об умирающем безродном друге, взяв за руку обычную служанку.
— Это честь для меня, мой принц, — ответил Гром, опускаясь на одно колено. И до того, как склонил голову, он ещё успел увидеть, как в тёмных глазах Эдигора вспыхнули сразу три чувства — удивление, смешанное с облегчением и настоящей, неподдельной радостью.
И если бы у эльфа были хоть какие-то сомнения в совершённом поступке, то после того, как он увидел глаза наследного принца, они бы полностью развеялись.
Глава седьмая, о Тропе Оракула
Чем дальше мы шли, тем сильнее густел туман. Сначала он стелился по земле, обвивая кольцами ноги, затем поднялся до уровня талии, потом — груди…
Минут за тридцать пути серый, клубящийся дым достиг моих глаз. Я чувствовала себя так, как будто кто-то окунает меня в мерзкую, грязную лужу, при этом ещё и издевательски подхихикивая, прекрасно понимая, насколько сильно мне это не нравится.
Мы шли в полном молчании, но я почти физически чувствовала напряжение спутников. Рым стискивал мою руку так, что казалось, сейчас он сломает мне пальцы, а Тор пыхтел не хуже своего скакуна, нервно раздувая ноздри.
Через какое-то время я вообще перестала что-либо видеть, в том числе и собственный нос. Пространство вокруг стало серым, как грязное стекло, воздух резко похолодел, пробрав до самых костей, и Рым, резко сжав пальцы, тихо приказал:
— Стойте!
Очень правильная мысль — дороги не видно совсем.
— Кто бы мне объяснил, зачем я сюда попёрся, — проворчал Тор, и в любой другой момент я бы рассмеялась, но не сейчас. Потому что мою ладонь внезапно выдернуло из руки Рыма, причём без всяких усилий, как будто орка кто-то перенёс в другое место.
Серое пространство вокруг потемнело, холодный воздух проник в лёгкие, больно сжал сердце. Я почувствовала, что совсем замёрзла — руки затряслись, плечи сжались, и единственное, чего мне хотелось, — это оказаться подальше отсюда, в каком-нибудь тёплом месте. А ещё было страшно.
И когда я об этом подумала, рядом со мной кто-то мерзко захихикал.
— Трусишка.
Я резко обернулась, словно надеясь поймать этот тяжёлый, давящий взгляд, который сейчас сверлил мне спину.
— Я не… — шепнула я замерзшими губами, почти забыв о том, что Оракула нельзя увидеть.
— Трусишка, — ещё один ехидный смешок. — А ещё уверяет всех, что ничего не боится. Глупая девчонка. Хочешь, я покажу тебе то, чего ты боишься больше всего в жизни? Боишься думать, вспоминать, чувствовать…
Я резко вздохнула и чуть не закашлялась, когда ледяной воздух в очередной раз вошёл в лёгкие и пронзил тело до самых пяток.
Оракулу нельзя отказывать… Я знала это. Чёрт, я ведь сама,
И как же не хотелось отвечать. Показалось, внутри меня что-то зашевелилось — что-то совсем маленькое, но очень больное, окровавленное, страдающее, — и, подняв несчастные глаза, прошептало:
— Нет…
Я с силой сжала кулаки, впившись ногтями в кожу ладоней и, зажмурившись, под тихое хихиканье выдохнула одно лишь слово:
— Показывай.
Туман вокруг превратился в густую, клубящуюся тьму. А потом она обняла меня, заглянула в глаза, несмотря на то, что они были закрыты, ласково охладила спину между лопаток, словно коснувшись этого места ладонью, и тихо сказала уже без всякого хихиканья: