Анна Шнайдер – Три рецепта для Зоюшки (страница 41)
Дима смотрел спокойно. Без восхищения или трепета, без желания. Возможно, немного сочувственно, но и только.
Ладно, скоро задействуем тяжёлую артиллерию…
Альбина ухватила Диму за локоть, и до корпуса, где она жила, они так и шли — под ручку. Разговаривали тихо, и уже не про Алису — про погоду и Димкины планы на выходные, которых у него не было, поскольку его невеста умудрилась подхватить ковид. Правда, уже выздоравливала, но карантин пока действовал.
Внутрь Дима заходить не стал, и Альбина даже чуть расстроилась, но решила не настаивать — это было бы слишком откровенно и подозрительно. Сняла куртку и, улыбаясь одной из своих самых обаятельных улыбок, протянула её мужчине.
— Спасибо тебе огромное за всё. И за ветровку, и за разговор. Очень помогло.
— Я рад, — мягко улыбнулся Дима, опустил взгляд… и коснулся им зоны декольте. Альбину окатило жаркой волной, и она, повинуясь какому-то порыву, подалась вперёд и прижалась губами к мужской чуть колючей щеке, пахнущей настолько потрясающе, что Альбина едва не застонала. Боже, какой же он… великолепный…
Отстранилась, посмотрела в глаза и улыбнулась — взгляд у Димы был слегка растерянный. И смотрел мужчина на её губы.
— Доброй ночи, — почти пропела Альбина, облизнувшись, и поспешила внутрь здания.
На этот раз девушка была уверена, что Дима, пока она уходила, смотрел на неё, а не в пространство. И не куда-нибудь, а на бёдра и ягодицы.
Смотри-смотри… Только глаза не сломай, дорогуша!
78
Ночью я долго не могла уснуть, всё ворочалась и вздыхала. Считала овец, зайцев, ещё какую-то дичь, но ничего не помогало — на сердце было тревожно и волнительно.
Я отлично понимала, что было бы правильнее написать заявление об увольнении завтра же, пока у меня ещё остаётся шанс вырваться из этой истории с наименьшими потерями. Как будто мне было мало Марата! Он унизил и растоптал меня настолько, что я потом несколько лет вообще не могла смотреть на парней. А как иначе? До сих пор порой вспоминались его презрительный взгляд и слова: «Да кому ты вообще можешь быть интересна, простушка-бедняжка? Ты просто так настойчиво предлагала себя, что я решил взять. С чего бы нет? Но хватит — надоело. Предложи себя кому-нибудь другому, тебе не привыкать».
Да, у меня тогда надолго развился «комплекс шлюхи». Казалось, если я просто посмотрю на парня — всё, я уже сразу ему себя предлагаю. И это ощущение было настолько ясным и чётким, что я старалась и вовсе ни на кого не смотреть. Погрузилась сначала в учёбу, потом в работу… А после встретила Лёшку, который сам начал «предлагаться». И он, по-видимому, излечил меня от этого комплекса хотя бы частично. Точнее, я так думала раньше.
Теперь, после знакомства с Глебом, старые сомнения вернулись вновь. Вдруг он заметит, что я к нему неравнодушна, и так же, как Марат, просто решит взять то, что плохо лежит? Мне казалось, что Глеб не такой, но… разве я его по-настоящему знаю? О Марате я ведь одно время очень хорошо думала. Конечно, я замечала, что он мажор с понтами, но не думала, что он конченое чмо.
А Глеб не мажор. И без понтов. Но он — человек денег, тогда как я — человек безденежья. Причём вечного. И ещё я его прислуга. И…
Сделать вывод из всего этого я не успела — в дверь тихонько поскреблись. Точнее, сначала тихонько, а потом всё громче и громче…
Я села на постели, свела брови и уставилась на дверь. Может, мне чудится? Слишком долго не сплю, вот уже и галлюцинации начались?
— Зоя, открой, — раздался из коридора голос Алисы. — Это я. Пожалуйста, открой!
Тьфу, и как я сразу не подумала на племянницу Глеба? Совсем мозги помягчели с этой влюблённостью…
Встала, подошла к двери, плюхнулась на пол, вздохнула и сказала:
— Лиска, твой дядя запретил тебе со мной общаться.
— Я зна-а-аю! — горестно провыли по ту сторону порога. — Но я ненадолго, честно-честно. Мне очень надо, правда!
Надо ей. И Глебу, видимо, тоже было «надо», когда он сегодня почти весь вечер у меня на кухне торчал.
— Я сейчас открою, так и быть. Но только сегодня, Лис, ты поняла меня? И на пять минут. Дядю надо слушаться.
— Да-да-да, спасибо! — затараторила девочка, и я, поднявшись с пола, повернула задвижку.
Первой в комнату прошмыгнула Фиса и тут же забралась в мою постель, юркнув под одеяло. Подозреваю, что ей тоже очень хотелось спать, а её мелкая козявка… то есть хозяйка, ей не давала, отправившись на ночные похождения.
После Фисы в комнате оказалась уже племянница Глеба — в пижаме и с Мафусаилом в руках. И с двумя косичками. Ещё и пижама тёмная, хотя и не видно, какого цвета, — свет в комнате я не зажигала. Ну точь-в-точь ребёнок семейки Аддамс!
— А косички тебе кто заплетает? — поинтересовалась я отчего-то, пока Алиса нерешительно мялась перед разобранной кроватью. — Что ты стоишь, забирайся уже под одеяло, как Фиса твоя. Тем более ты босиком! Простудишься ещё.
Девочка кивнула и сделала, как я сказала. Я легла рядом, практически вплотную к Алисе — кровать у меня была не самая широкая, — и фыркнула, обнаружив сверху на подушке свернувшуюся клубочком крысу.
Нет, я не умилилась. Но и не передёрнулась от отвращения. Крыса и крыса, пусть спит. Хвост, конечно, гадостный, но в остальном даже мягкая.
Кошмар, в кого я превратилась с этими Безуховыми?..
— Я сама себе косички заплетаю, — шепнула Алиса мне в подмышку. — Раньше мама заплетала, потом… я научилась. На ночь заплетаю, чтобы волосы не путались.
— Это правильно. Я тоже, как видишь, с косой. Так о чём ты хотела поговорить, горе ты моё луковое?
— Почему луковое?
— Потому что, когда лук режут, от него плачут. И от горя плачут.
Алиса шмыгнула носом… а потом неожиданно обняла меня одной рукой, прижалась крепко-крепко и сказала очень тихо:
— Прости, Зойка…
— А я-то за что должна тебя прощать? — поинтересовалась я ровным тоном. Нет, я прекрасно понимала, почему Алиса просит прощения именно у меня. Однако следовало кое-что объяснить… и лучше это сделать сейчас. — Конкретно меня ты не обижала.
Ребёнок ещё немного помолчал, поворочался, повздыхал. Да, Алис, тяжело говорить о собственных угрызениях совести… но порой приходится.
— Я… тебя огорчила, наверное…
— Гораздо сильнее ты огорчила своего дядю и, полагаю, Альбину.
Услышав это имя, Алиса сразу напряглась.
— А вот ей так и надо, — пробурчала она негромко, и я взяла её ладонь в свою, сжала пальцы, прежде чем произнести:
— Нет, Лис, не надо. Послушай меня внимательно. Когда ты делаешь что-то плохое, ты делаешь это не только против других людей, но и против себя. И действует твой поступок не только на окружающих — на тебя тоже. Причём гораздо сильнее. То, что ты пришла просить прощения у меня, — это и есть проявление подобного действия, Лис. Ты маешься от чувства вины, в глубине души понимая, что поступила плохо. Знаешь, что будет дальше?
— Что? — Голос девочки слегка дрожал. И ладошка, которую я сжимала в своей руке, была холодной.
— Что-то должно победить. Угрызения совести — это неприятно и больно, поэтому ты либо перестанешь поступать плохо, чтобы ничего подобного больше не ощущать, либо… убьёшь в себе совесть. Просто перестанешь переживать за других людей. Станешь жестокой, словно какая-нибудь злая колдунья. Думаешь, откуда берутся злые люди? Не рождаются же они такими. Нет, не рождаются. Просто, однажды совершив плохой поступок и осознав, что им не нравится чувствовать вину, они убивают в себе доброту и человечность.
Алиса молчала, только пыхтела мне в грудь. Я осторожно коснулась волос девочки, погладила её по голове и продолжила:
— Не совершай больше плохих поступков. Не становись злой. Ты можешь чувствовать к Альбине какую угодно неприязнь и считать её плохой и ужасной, но, если ты начнёшь наговаривать на неё ради того, чтобы достичь своей цели, разве ты будешь лучше неё? Ты понимаешь, о чём я говорю, Лис?
— Да, — шепнул ребёнок. — Понимаю. Но… Зой, неужели ты не видишь? Дядя Глеб не будет с ней счастлив. Её нужно как-то отвадить…
— Не нужно. Позволь им разобраться самим, только тогда ты сохранишь себя и чувства твоего дяди к тебе. Начнёшь вмешиваться — он разочаруется. И точно не станет от этого счастливее.
Алиса вновь молчала, обдумывая поступившую информацию, а я… кажется, начала засыпать. И уже проваливаясь в вязкий и глубокий сон, услышала тихое и детское, но искреннее признание:
— Я больше не буду…
79
Он и сам не понял, зачем решил заглянуть к Алисе около шести утра. Вставал Глеб обычно около семи, но сегодня вскочил раньше — из-за вчерашних событий не спалось. Принял душ, оделся и подумал, что надо зайти, проверить, всё ли в порядке. Накануне, когда Глеб желал Алисе спокойной ночи, племянница была очень огорчённой, и он беспокоился.
Однако его девочки в комнате не оказалось. И клетка Фисы пустовала. И Мафусаила, который обычно ночевал по соседству с Алисиной подушкой, тоже не наблюдалось.
Глеб силой задавил рвущуюся из груди панику и попытался рассуждать логично.
Похитить Алису никто не мог — это исключено чуть больше, чем полностью, — значит, она ушла сама.
Уйти далеко у неё не получится — через забор не переберётся, повсюду камеры, — значит, ребёнок по-прежнему на территории дома. Или участка. Но сначала надо проверить дом.
Куда Алиса могла пойти? Точно не просить прощения у Альбины. Да и в целом чего рассуждать-то? Вариант только один. Точнее, два — либо к Глебу (но к нему племянница не приходила), либо к Зое.