Анна Шнайдер – Почему ты молчала? (страница 15)
Горячая брюнетка — судя по имени, итальянка — спрашивала её мужа, придёт ли он к ней вечером, он ответил краткое «да», а дальше она написала то, что было невозможно истолковать двояко.
«С тебя презики, с меня остальное. Какое вино любишь?»
«Без разницы».
Ксеня в тот вечер ревела белугой, но Якову так ничего и не сказала. А что она могла сказать? Она начала первой, глупо отрицать. Да, наверное, можно было бы предъявить что-нибудь в стиле: «Ты же обещал, что постараешься!» — но Ксеня представляла, как Яков потом пожмёт плечами и ответит: «Ну извини» — и у неё внутри всё переворачивалось.
Наверное, следовало развестись уже тогда, но она ещё на что-то надеялась. Продолжала играть в счастливую семью, всё чаще набрасывалась на мужа с ласками — и ей становилось легче, когда Яков их принимал. Это позволяло верить, что всё наладится. Когда-нибудь. Когда он наконец поймёт, что она любит его больше остальных и даже готова принимать после всяких шлюх! Вот он её — не готов, а она его — да. Её любовь больше, значит.
Хотя Ксеня порой приходила в отчаяние. Вот как сегодня, в машине по пути на родительское собрание, когда она заявила Якову, что вечером задержится, погуляет с ребятами из своей группы, и он спокойно сказал:
— Ты же в этом году институт закончила.
— Ну и что? — фыркнула Ксеня, показательно закатив глаза. — Что мне теперь, с людьми не общаться?
— Ладно, — пожал плечами Яков, и она вспылила:
— А спросить, с кем я буду гулять, не хочешь?
— Нет.
— А я скажу. Андрей будет, Олег, Максим…
— Ксень, это неважно. Гуляй с кем хочешь.
И тогда она впервые упрекнула его в ответной измене.
— Ага, и ты тоже будешь гулять с кем хочешь, да?
Он напрягся. Почти незаметно, но Ксеня слишком хорошо знала своего мужа, чтобы пропустить его состояние.
Неужели он думал, что она не заметила? Да бога ради, Ксеня могла по пальцам пересчитать все те разы, что Яков трахался на стороне. Он приходил домой и пах не собой, а чужим человеком, кроме того, вёл себя иначе — отводил взгляд, даже детям улыбался напряжённо.
Ксеня вообще не понимала, как некоторые жёны годами не замечают измен своих благоверных. Что там не замечать? Очевидно же всё.
— Ксень, — сказал Яков, устало вздохнув, и повернулся к ней лицом, — давай разведёмся.
— Нет! — огрызнулась она с резкостью, стукнув кулаком по колену, и выскочила из машины настолько стремительно, что чуть не снесла какую-то клушу, которая вздумала бежать к школе через стоянку. Так, конечно, быстрее, но тротуары придуманы не зря! Дура.
И даже родительское собрание не успокоило Ксеню — она внутренне кипела, злясь на Якова, который и не подумал извиняться за себя, сволочь такая. Она у него миллион раз прощения попросила! Почему муж думает, что он у неё — не должен?! Только потому что он не первый начал? Глупость!
Поэтому Ксеня и поехала на такси. Бродила по парку, пытаясь успокоиться, потом добралась до ресторана, где они с ребятами из её группы запланировали гулянку, и…
Да, она всё-таки не выдержала. Олег ей всегда нравился, но Ксеня держалась, зная, что если сорвётся, то план вернуть мужа полетит в тартарары. Однако он уже летит, и давно, так и зачем себя сдерживать?
Трахался однокурсник классно, хотя в туалете ресторана делать это было неудобно. Да и потом, когда страсть и угар из-за злости на Якова сошли, Ксеня здорово пожалела о содеянном. Пожалела — и тут же одёрнула себя: да какая разница! Муж всерьёз думает, будто она ему изменяла не только до рождения Пашки, но и после. Ничего дальше своего носа не видит, гад…
Обида выжигала её изнутри, кислотой лилась по венам и артериям, и плакать хотелось, как никогда. А ещё — хорошенько ударить Якова по невозмутимой спине, чтобы проснулся и наконец заорал на неё. Может, если бы он проорался тогда, восемь лет назад, смог бы и простить?
Ксеня не знала. Она знала одно: она отдала бы что угодно, лишь бы вернуться в прошлое и предостеречь себя от той интрижки с Игорем, которая всё разрушила, расколотила на мелкие колкие осколки, и с тех пор Ксеня жила среди них. Они ранили её, и она постоянно пыталась сделать так, чтобы ранить себя меньше, — но, кажется, совершала не те поступки и находила не те слова.
В итоге дошла до самого дна и совсем не понимала, что делать дальше.
А Яков, эта зараза, просто спал…
36
Трясясь в автобусе на обратной дороге домой, я думала о том, что сказать маме.
Она была единственным человеком, который знал правду, — я бы не смогла ей солгать или умолчать о личности Иришкиного отца, это было бы неправильно. Мы с мамой всегда были честны друг перед другом, я дорожила её мнением, поэтому восемь лет назад поведала всё как есть. Конечно, без подробностей, просто факты, но их вполне хватило, чтобы услышать от неё честное и откровенное:
— Зря ты ему не призналась. Я понимаю, почему ты так сделала, но зря.
Я так не думала, однако спорить не стала. Мама поднимала эту тему ещё раз — после рождения Иришки, — только говорила гораздо больше слов, пытаясь уговорить меня сообщить Якову. И говорила всё правильно — я и сама знала, что он имеет право знать, что он честный человек и будет помогать, что я лишаю Иришку отца, а себя — поддержки, что его проблемы с Оксаной меня не касаются — да я и не ей должна сообщить, а ему! — но я не вняла. Точнее, вняла, но в другом смысле: я поняла, что мне стыдно перед Яковом. Стыдно за то, что я лишила его права выбора. Да, я заботилась о нём, но не только — я заботилась и о себе, не желая нервничать из-за его возможной реакции. Конечно, он не стал бы требовать от меня чего-то, просто я добавила бы ему переживаний и его состояние наверняка отражалось бы на мне. Я хотела доносить Иришку, я не желала тревожить Якова — и поэтому промолчала.
Но спустя восемь месяцев, когда я родила дочь, мне помешали позвонить Якову другие резоны. Я просто представила, что звоню, превозмогая жуткий стыд, спрашиваю, как у него дела, а он бодро отвечает: «Отлично, сын родился, мы с Ксеней помирились, всё прекрасно!» — и моё стремление поведать про Иришку застревало у меня в горле. Потому что — и это очевидно — новость о внебрачном ребёнке для жены Якова окажется страшным ударом. А он же почти наверняка не промолчит! Да и у меня спросит: какого фига, Поля? Ты же говорила, что бесплодна, что тебе нужна операция, неужели солгала?
В общем, я просто не смогла. Это было выше моих сил — звонить Якову и рассказывать про дочь.
Но теперь моё малодушие встало между нами колом, воткнулось в грудь, разлилось на языке горечью. Потому что в то время рассказать об Иришке всё же было проще. Я легко смогла бы объяснить, почему умолчала изначально и почему молчала во время беременности. Но как объяснить, почему я молчала ещё семь лет? И если бы не эта случайная встреча, продолжила бы молчать и дальше.
Глядя в янтарные глаза Якова, я в очередной раз осознала: он не заслуживал этого молчания. Так же, как Иришка не заслуживала оставаться без отца, который никогда не отказался бы от неё, если бы знал о ней. Если бы просто знал.
И огрызалась я на Якова не только потому, что он меня тогда обнадёжил и бросил, — ещё и потому, что понимала: моя вина перед ним гораздо выше, несоразмерно больше.
Ложь всегда больно бьёт, и теперь, я уверена, всё то, что я когда-то умолчала, непременно даст нам сдачи. Особенно мне, конечно.
Яков поймёт. Не сможет не понять — достаточно лишь посмотреть на Иришку, его маленькую копию.
Что делать? Поговорить с ним до первого сентября, рассказать всё откровенно? А дочери тоже рассказать? Или лучше продолжать молчать, как и раньше?
А может, просто подождать? В конце концов, вдруг Яков сделает вид, что ничего не понял, не захочет вмешиваться? Отведёт или вовсе закроет глаза, не станет задавать вопросов…
Боже, Полина. Ты сама-то в это веришь?!
37
Мама и Иришка, как и договаривались, встретили меня на детской площадке возле дома, где находилась наша с дочерью квартира — мама жила чуть дальше, в пяти минутах ходьбы. Иришка заметила меня издалека, будучи на горке, взвизгнула и, скатившись с неё, бросилась навстречу с радостной улыбкой.
Дочка у меня получилась на редкость незлобивым ребёнком. Иногда я не представляла, как она будет жить дальше, потому что Иришка не вредничала, даже когда ей полагалось это делать. Она легко делилась игрушками, не жалела и конфет, никогда не обижалась на чужие подколки, и даже когда один не совсем адекватный мальчик плюнул в неё на детской площадке, Иришка на него не обиделась и не заплакала. Просто с недоумением спросила у меня, злой он или просто больной.
Да, порой мне казалось, что это ненормально — быть настолько покладистым ребёнком, я ведь знала, как ведут себя дети у подруг, коллег и знакомых. Капризы — это святое, а Иришка всегда была послушной. Капризничала она только во время болезни, и именно по её изменившемуся поведению я, как правило, осознавала: с моим ребёнком что-то не в порядке. И действительно — после неожиданной плаксивости и надутых губ всегда появлялись сопли или температура.
Я сводила дочь к психологу: думала, мало ли, вдруг у неё и правда какое-то редкое отклонение, особая форма аутизма, при которой агрессия к окружающим отсутствует? Но ничего подобного — мне не сказали: нормальный ребёнок, просто такой характер. Бывают дети вредные с пелёнок, а бывают — вот такие. Вторые, конечно, реже — мне повезло.