Анна Северская – Рукопись без правки (страница 9)

Потом был другой — старше, из типографии, где я летом подрабатывала корректором. Он курил крепкие сигареты, говорил медленно, с видом человека, которого жизнь уже кое-чему научила, и приносил мне из буфета чай в пластиковом стакане. У него были хорошие руки — тёмные от краски, внимательные, взрослые. Он ни на чём не настаивал и этим казался мне опаснее первого. Однажды зимой мы вышли вместе после смены, снег скрипел под подошвами, типография дышала позади тёплым железным воздухом и краской, и он сказал просто: «Тебе бы в город побольше. Здесь ты пересохнешь». Я тогда впервые почувствовала не то чтобы симпатию, а уважение к тому, что человек может увидеть во мне не только лицо и возраст. Но когда через неделю он задержал мою руку у двери и сказал: «Ты всё время как будто наполовину не здесь», — я испугалась не его, а точности его наблюдения. С этого дня стала уходить раньше, не оставалась на чай, не смотрела ему прямо в глаза. Он всё понял и больше не подходил.

Мне потом не раз говорили — то мать, то тётка Нина с третьего этажа, то одна из преподавательниц, — что нельзя быть такой переборчивой, что жизнь не ждёт, что хорошие мужчины на дороге не валяются, что главное — «чтобы человек был надёжный». Я никогда не спорила. Спорить с подобными истинами бессмысленно: они существуют не как мысль, а как оборона от страха. В глубине души я и сама знала, что говорят они, в сущности, разумное. Но разумное не всегда совпадает с тем, чем человек может жить.

Ты постепенно перестал быть для меня мальчиком с лестницы и стал тем, через что я проверяла всякого другого. И потому всякий другой оказывался не столько хуже тебя — сравнение было бы слишком простым, — сколько недостаточным. Один был шумен там, где следовало молчать. Другой — добр, но без внутренней меры. Третий — умён, но как-то весь наружу, весь в том, чтобы произвести впечатление. Я встречала молодых мужчин, способных понравиться, вызвать уважение, даже тёплое участие. Но ни один из них не входил в меня той тихой, суровой правдой, какой вошло когда-то твоё присутствие. И я с ужасом начала понимать, что дело уже не в тебе одном. Дело в том, как однажды устроилась моя душа. Она привыкла к непоправимому и не могла разучиться.

Иногда мне казалось, что с годами станет легче. Что ты побледнеешь в памяти, как бледнеют школьные годы, запах старого двора, обида на отца, умершие учительницы. Но происходило противоположное. Конкретные черты стирались — я уже не всегда могла точно восстановить цвет твоей куртки, положение рук, даже некоторые интонации. Зато усиливалось другое: сам состав моей внутренней верности. Отсутствие работало точнее присутствия. Оно выжигало всё лишнее. Из памяти уходили случайности, оставалась ось.

Я долго не говорила себе, что люблю тебя. Это слово слишком щедро и оттого часто нечестно. Любовью люди называют и прихоть, и гордость, и жажду быть замеченным, и телесное томление, и обиду от отказа. У меня всё это, конечно, тоже было в какие-то мгновения, я не стану делать из себя исключение. Но в основе лежало не это. Лежало странное, почти суровое согласие жить с тобой внутри как с чем-то необсуждаемым. Я не просила взаимности, потому что взаимность подразумевает разговор, договор, признание. А между нами ничего подобного не было и уже, казалось, не будет. Но я продолжала внутренне соотносить с тобой всё: не только людей, книги и города, но и собственную будущность.

Город.

Это слово в те годы значило для меня всё больше. Не потому, что мне хотелось красиво уехать, «начать новую жизнь», как говорили тогда по телевизору в утренних программах. Просто Лавринск становился мне тесен не бытово, а нравственно. Здесь всё слишком быстро оборачивалось привычкой, пересудами, заранее назначенной судьбой. Девушки моего возраста выходили замуж за мастеров, водителей, милиционеров, рожали, полнели, учились покупать на распродажах и говорить о мужьях либо с усталым терпением, либо с неизбежной грубоватой нежностью. Некоторые были даже счастливы — настолько, насколько счастье вообще возможно в пределах тесной, честно принятой жизни. Я не презирала их. Но чувствовала: если останусь здесь, всё во мне либо огрубеет, либо сломается. А я уже несла слишком много молчаливого, чтобы позволить себе сломаться так дёшево.

Мать однажды вечером, когда у неё опять болела голова и она пила таблетки с дешёвым сладким чаем, сказала:

— После института смотри сама. Хочешь — в школу иди. Хочешь — пробуй в область. Только не выдумывай.

— Что не выдумывать?

— Жизнь. Умные больно любят её себе выдумывать, а потом одни сидят.

Это было сказано без упрёка. Скорее, со страхом. Она смотрела на меня пристально и, кажется, уже тогда догадывалась, что со мной что-то не так в самом основании. Не болезнь, не разврат, не дурная компания — всё это её пугало бы меньше, потому что было понятнее. А вот внутренняя отдалённость дочери от общей, правильной дороги тревожила её сильнее. Но назвать эту тревогу она не умела.

— Я не выдумываю, — сказала я.

Она усмехнулась уголком рта:

— Это тебе кажется.

Мы больше не говорили об этом. И всё же именно в те годы я поняла одну тяжёлую вещь: матери любят не только своих детей, но и тот образ нормальной судьбы, который хотят для них. Если же ребёнок идёт не туда, где для него приготовлена пусть бедная, но понятная безопасность, материнская любовь неизбежно начинает примешивать к себе тревогу, а тревога — упрёк. Я жалела её за это и потому старалась быть ещё спокойнее, ещё собраннее, ещё незаметнее в своём главном.

На последних курсах института у меня появилась привычка заходить в читальный зал областной библиотеки не только по делу, но и просто так, между занятиями. Там было тепло, пахло пылью, клеем, старыми подшивками газет и той особой канцелярской тишиной, в которой слышно, как человек перелистывает страницы через три стола от тебя. Я сидела там часами, делала выписки, читала журналы, которые дома никто не выписывал, просматривала литературные приложения. Иногда мне самой казалось, что я ищу что-то слишком упорно для человека, у которого нет ясной цели. Но цель была, просто ещё без названия: я искала признаки того мира, куда ты ушёл без меня.

Интернет в Лавринске уже существовал, но ещё не вошёл в быт так бесстыдно, как потом. В компьютерном классе за почасовую оплату можно было открыть почту, посмотреть новости, посидеть на сайтах вакансий или знакомств. Я сначала не подходила к этому вовсе: было что-то унизительное в том, чтобы искать человека по тёмному экрану среди случайных совпадений. Потом всё же начала. Несколько раз набирала твоё имя. Безрезультатно. Слишком много чужих фамилий, однофамильцев, каких-то форумов, списков олимпиад. Или, может быть, я просто искала слишком рано.

Прошло ещё два года. Я окончила институт. Устроилась сначала в школу на полставки, потом поняла, что не вынесу этого надолго: не детей даже, а того, как школа превращает слова в повинность. Перешла в районную библиотеку — не навсегда, а будто на временный привал. Мать к тому времени уже открыто говорила о лекарствах как о постоянной статье расходов. Я научилась жить экономно не по привычке детства, а сознательно: считала маршруты, чтобы меньше ездить, штопала колготки, обедала тем, что брала из дома в банке, откладывала по чуть-чуть, словно готовилась к какому-то большому и пока не названному движению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.