Анна Сешт – Смерть придёт на лёгких крыльях (страница 41)
Жрец чуть улыбнулся.
– Я не проиграл, – прошептал он чуть слышно. – Посмотри, забрал у него то, что он принес… здесь, где твои корни…
Он вложил что-то в руку девушки, сжал ее пальцы слабеющей рукой. Сквозь мутное стекло выступивших слез Шепсет увидела фигурку – восковую фигурку с ее лицом, как во сне.
Имхотеп провел пальцем по воску, стирая узор надписей и ее имя, дававшее заклинаниям силу. Дернул иглу, пронзавшую сердце – средоточие мыслей и чувств.
– Вот так… – выдохнул жрец, откидываясь на спину. Его лицо было таким умиротворенным, словно он никогда не знал боли. – Пора тебе стать собой…
В тот миг, когда она услышала шелест легких крыльев его смерти, Шепсет поняла вдруг, что, как когда-то, словно смотрит в более темное свое отражение, а потом вдруг оказывается с ним спина к спине, разделенная и единая.
Восковая статуэтка в ее руках, собранная из плохо подогнанных друг к другу фрагментов, раскололась на части.
А части ее самой сошлись воедино…
Эпилог
Шепсет стояла, прислонившись плечом к порталу незаконченной гробницы, глядя на некрополь, на уходивших в гарнизон меджаев, уносивших с собой тело Имхотепа. Рассеянно она поглаживала черную собаку, сидевшую у ее ног. Наверное, она должна была испытывать радость победы и глубокую скорбь, но внутри осталась только тишина. Хрупкая тишина, как перед рассветом, когда есть еще время народиться надеждам нового дня.
Нахт остановился рядом, провожая взглядом процессию. Его лицо было спокойным и серьезным.
– Пойдем, – тихо проговорил меджай, протянув ей открытую ладонь. – Ладья чати не будет ждать нас. До рассвета не так уж много времени…
Взгляд жрицы коснулся его наскоро обработанных перевязанных ран, скользнул по хопешу, на котором не осталось следов крови, ведь потусторонние твари не кровоточили.
– Ты проводишь меня и вернешься в Ипет-Сут? – спросила она, вкладывая ладонь в его. Даже во внутренней тишине оставалось место надеждам.
– Конечно нет, – усмехнулся Нахт. – У меня приказ.
Шепсет опустила взгляд, вспоминая, как он догнал ее на тропе. И пришел в сопровождении храмовых воинов – а значит, с благословения госпожи Мутнофрет. Какую же сделку ему пришлось заключить?
– А как же обещание? Цена за помощь? – спросила она.
– У всего есть цена. И эту придет время платить, просто чуть позже, – ответил меджай и повел ее прочь из некрополя.
На рассвете ладья покидала берега Уасет, плавно рассекая темные воды Итеру. Небольшая группа жрецов и воинов провожала их на пристани, возглавляемая Певицей Амона.
Позади оставались белые стены храмов Сокрытого Бога, изумрудные сады и рощи, нежащиеся в матовой утренней дымке. Стоя у борта, Шепсет вглядывалась в очертания Западного Берега, в красноватые скалы, вызолоченные восходящим солнцем. Ее взгляд едва различал Храм Миллионов Лет и уж тем более не различал спрятавшийся среди каменистых холмов гарнизон Долины Царей, успевший стать ей домом.
Нахт стоял рядом – ее надежный страж, выбранный для нее Богами. Неотрывно глядя на берег, он поглаживал черную собаку. Шепсет хотела обернуться к нему, поблагодарить…
В следующий миг видение из кошмара наложилось на образ умиротворенного утра древней столицы.
И она не могла сделать ничего – лишь надеяться, что это видение не сбудется никогда.
Хрупкая вязь рассветных лучей золотила дворец, прокрадываясь сквозь тонкие занавеси. В садах уже звенели трели первых птиц, приветствующих новый день, и легкий ветерок доносил ароматы цветов.
Девушка проснулась куда раньше, чем собиралась. Как следует потянулась, грациозная, словно кошка, но когда открыла глаза – поняла, что оказалась одна на своем ложе. Должно быть, это ее и разбудило.
Владыка Рамсес стоял у окна, вглядываясь в сад – прекрасный, как молодой бог. Солнечный свет вызолотил его кожу до оттенка светлой бронзы, точно у храмовых статуй. Черные вьющиеся волосы, не скрытые драгоценным убором, падали на лицо мягкой непокорной волной. Золотой браслет, инкрустированный сердоликами, неизменно охватывал руку выше локтя, подчеркивая рисунок мышц.
Ими улыбнулась, любуясь. Он был ее, теперь
– Я ведь могу доверять тебе? – тихо спросил он.
– Конечно. Всегда, мой Владыка.
Рамсес вложил ей в руку какой-то предмет. Ими нахмурилась, раскрыла ладонь, чтобы разглядеть.
Кулон в форме золотого лотоса, инкрустированный сердоликом, как его браслет. Амулет казался смутно знакомым…
– Найди ее для меня.
Ими отшатнулась, чуть оскалилась.
– Она уже мертва. Ты же сам видел.
Рамсес обернулся, склонился к ней так, что их губы почти соприкасались. Но ни в его взгляде, ни в его голосе не было нежности, к которым жрица Бастет уже успела привыкнуть.
– Найди ее прежде, чем успеют остальные. И приведи ко мне.
Кто такие меджаи?
Образ меджаев популяризирован кинематографом и игровой индустрией, и поэтому кое-какое представление мы о них все-таки имеем. Возьмем любимую классику, фильм «Мумия» 1999-го года. Помните стражей фараона, не успевших защитить своего господина от Имхотепа и Анаксунамун? А кочевников под предводительством Ардет Бэя, следивших за тем, чтобы упокоенного Имхотепа никто ненароком не воскресил? В фильме они названы меджаями.
Главный герой знаменитой серии игр, а именно ее египетской части, Assassin’s Creed: Origins – Байек из Сивы, последний меджай. В Assassin’s Creed меджаи так же являются стражами фараона, своего рода элитными телохранителями.
Ну и в этой книге один из главных героев, Нахт, – меджай. Здесь я уже постаралась соблюсти историческую достоверность и немного пояснила о том, кто это такие.
Интерес к меджаям у меня возник еще в ту пору, когда мой научный руководитель предложила мне написать по ним диссертацию. Я начала углубляться в тему, но выяснилось, что такая диссертация уже написана. В любом случае, тема интересная.
Дело в том, что сами древнеегипетские источники дают о меджаях не вполне ясное представление, и сам термин
Ко всему прочему, некоторые ученые ассоциируют меджаев с так называемой культурой «сковородковых погребений» (археологическая культура, возникшая в Нижней Нубии и Верхнем Египте с эпохи Среднего Царства до Второго Переходного Периода, ~1750–1550 гг. до н. э., для которой были характерны погребения с круглыми ямами с невысокими выложенными камнями стенками). Однако этот вопрос остается дискуссионным.
В целом, согласно последним исследованиям, можно заключить следующее:
1 – древние египтяне выделяли меджаев в некий отдельный этнос, отделяя их от кушитов, нубийцев;
2 – до эпохи Второго Переходного Периода меджаи, как народность, были кочевниками-пастухами и выполняли разную наемную работу, не только как воины. А вот понятие о меджаях как об отдельных воинских подразделениях сложилось в Древнем Египте уже ко Второму Переходному Периоду;
3 – роль меджаев в египетской армии стала настолько значимой, что изначальное значение самого термина изменилось, связанное уже не с народностью, а с родом занятий. В эпоху Нового Царства, начиная уже с Восемнадцатой Династии (как раз сразу после Второго Переходного Периода) мы видим меджаев как отдельные подразделения египетской армии.
Действие романа происходит в эпоху Двадцатой Династии, и история предков Нахта описана на основании этих исследований: от народности, принявшей египетское владычество и служившей фараонам как наемники, до полноправных и теперь уже даже элитных воинских подразделений.
Демоны в Древнем Египте, или Почему автор не использует этот термин в романе
Что вы представляете себе, когда слышите слова «демон», «демонический»? У этого слова уже настолько сильная коннотация в мифологии и культуре, что ассоциации оно вызывает соответствующие. У кого-то – черт с ухватом, у кого-то – прекрасная суккуб. В общем, резюмируя, демон в современном представлении – это некая очевидно враждебная человеку, но, возможно, не лишенная харизмы сущность.
Примечательно, что изначально слово «демон», происходящее от греческого δαίμων (даймон, даэмон) означало у античных философов нечто ближе к ангелу-хранителю. Внутренний голос, некое сверх-я, духовный помощник. Римский аналог – гений.
С приходом христианства и гонением всего языческого ряды демонов ожидаемо пополнили все языческие боги и духи, и изначальный смысл, по сути, был утерян.
«Демонизация» других божеств прослеживается и до христианства. Это вообще нормальная практика была у людей «там плохие и чужие, а у нас хорошие» или «раньше все были плохие, а теперь мы установили новые порядки и несем хорошее».