Анна Сешт – Сердце демона (страница 48)

Брэмстон взял её за руку, коснулся губами запястья, ладони и каждого пальца. Аштирра закусила губу – несмотря на усталость, сердце забилось сильнее, и она вполне отдавала себе отчёт в том, что с ней происходило. Пусть не здесь, не сейчас, но…

– Не так уж долго осталось до твоего посвящения, – шепнул менестрель, и от этого потаённого обещания, сокрытого в его интонациях, огонёк внутри, приглушённо мерцавший, вспыхнул ярче, разливаясь по телу теплом.

– И что тогда?

Брэмстон повернулся, нежно коснулся кончиком когтя её разомкнутых губ.

– Всё что захочешь.

Его поцелуй был до обидного кратким и лёгким. Уже в следующий миг менестрель грациозно отстранился, натянул рубаху и подхватил лютню. Струны запели под его пальцами, рождая чарующий мотив, в котором угадывались отголоски самой первой его песни о легендарной царице.

Глава двадцать пятая

То, что желает быть найденным

Иногда ему снились сны.

Могучая полноводная Апет в изумрудных ожерельях храмовых рощ, с её бурными порогами на юге и прохладными заводями Дельты, где пели заросли бумажного тростника. Ослепительные блики лучей Ладьи Амна на вершинах обелисков, сияющих путеводными звёздами. Шёпот песков Каэмит, чарующая песнь духов пустыни в ту эпоху, когда свита Сатеха ещё не смела вступать во владения наследников Ваэссира. Яркие рельефы храмов и письмена мудрецов, воздушные галереи и изысканные сады императорского дворца.

Успокаивающая тяжесть меча в руке, надёжность доспеха с защищающими крыльями Богини. Колесница, обгоняющая ветра. Верные товарищи рядом и упоение битвой.

И она… Его сознание сохранило каждую чёрточку, каждую интонацию так, словно всё было только вчера, и это мучило сладостной невыносимостью.

На земном плане бытия, как он знал от своих Хранителей, минул уже не один век, но для него самого – не больше нескольких лет плена. В этом застывшем миге безвременья, небытии, забвении, в которых он в основном пребывал, было своего рода милосердие…

Ни один смертный разум не выдержит такой жизни, а он всё же оставался смертным. Или, возможно, уже нет? Ведь милосердная смерть так и не наступила. Возможно, это была некая иная форма существования – оказаться запертым между планами бытия. Не быть уже ни рэмеи, ни потомком Богов, ни демоном – духом, расколотым надвое, всё ещё скованным с неумирающим телом. А может, и тела уже не осталось – лишь иллюзия, как многое здесь. Иллюзия, запечатавшая его в подобии жизни, не позволяющем отправиться к Водам Перерождения…

Сколько было тех, кто отчаянно молил его о бессмертии? Едва ли вот так они представляли себе бессмертие. А ведь именно так в итоге исполнилось когда-то его собственное желание выжить, сделка, на которую он пошёл в час отчаянной нужды, чтобы выиграть время и победить…

«В моей власти спасти тебя в эту ночь, наследник. Твой народ ждёт тебя. Ты поведёшь его к победе.

Прими мой дар, Алазаарос Эмхет… но обещай, что в час, когда я призову тебя, ты пойдёшь со мной. Даруй мне свою волю так, как я сейчас дарую тебе жизнь… ведь для всего остального мира ты уже мёртв…»

Так и случилось, и даже Боги оставались безмолвны, ведь выбор свершился свободно. Справедливы, честны ли были условия сделки, когда он даже не ведал, с кем заключал её? Об этом Алазаарос не думал в тот миг – миг своей гибели, когда желал лишь спасти свою землю и свой народ.

Но даже получив бесценный шанс, он проиграл…

И обрёл бессмертие, которого не пожелал бы никто. Что ж, с некоторыми из Хранителей он бы с радостью поменялся местами, отправил бы сюда без толики сожаления.

Увы, как ни велика его Сила, это было невозможно. К тому же, насколько Алазаарос успел узнать их помыслы, – в отличие от него самого, они не отказались бы от милостей хайтовой швали. Без сладких посулов или жестоких пыток, сами ползали бы у её ног и вымаливали благосклонность.

Отвращение давно заменило ему жалость, с тех пор как он познал скверну чужих потаённых стремлений, хотел того сам или нет. Такова была связь между Хранителем и Сердцем, на которую уповала хайту, затеяв свой ритуал. Тогда осознание собственной участи вселяло в него ужас, парализующий волю, – ужас, какой не вызвало ни одно из её хитроумных истязаний.

Что ж, ко всему можно привыкнуть и выстоять. Пока ещё – выстоять…

«– Я лишь хотела напомнить тебе, кто ты и кем должен стать.

– Я всегда помню, кто я.

– И всё же раз за разом ты выбираешь судьбу не Владыки… а вещи…»

Хайтова шваль оказалась права: подобно рабу-каи из сказок кочевников, он не в силах был игнорировать волю хозяина артефакта. Но, подобно тем же духам-каи, Алазаарос научился исполнять желания так, что лучше бы они не исполнялись вовсе. Иного и не заслуживали те, для кого он даже не был чем-то живым – просто вещью, ступенью к власти, богатству или разрушительным страстям. Жадно они вцеплялись в Сердце, истекая слюной вожделения, полагая, что заполучили чудо, а не проклятие. Но Сердце никому не даровало того, чем повелевавший не обладал изначально…

Были и иные Хранители, с желаниями простыми и понятными. С теми Алазаарос соглашался на своего рода равнозначное сотрудничество, использовал их так же, как они использовали его. Смотрел их глазами, внимал их слухом. По крупицам собирал знания о мире и череде сменившихся эпох, о своём несчастном народе и исстрадавшейся земле.

Лишь однажды ему действительно повезло. Он бережно хранил имя того Хранителя и чтил память о нём и его царице.

…Но и тогда чужая алчба разрушила то, что они так тщательно создавали вместе.

Хайтова шваль была в ярости. Он чувствовал это в самом пространстве, бывшем её продолжением. Его сознание давно уже привыкло не опираться на привычные крепкие формы мира смертных – слишком уж часто он сходил здесь с ума поначалу. Демонический план бытия был изменчив, как и его обитатели. Видеть не глазами. Чувствовать не кожей. Осознавать не одним лишь разумом. Только тогда здесь можно выжить и сохранить себя.

Ярость была в каждом из оттенков алого, закружившихся в погибельном смерче. В каждом крике незадачливого мелкого беса из её свиты. В далёком рёве чудовищ, охранявших границы её владений, – тех, кому прежде он не раз бросал вызов, пытаясь найти дорогу отсюда.

И даже когда пространство вокруг него вновь обрело знакомую форму – дворец, в точности повторявший чертоги Императоров Эмхет эпохи его отца, – стены содрогались, и камень шёл трещинами.

Сделав вдох очередной иллюзии жизни, Алазаарос окончательно пришёл в себя, окинул взглядом отведённые ему покои.

И усмехнулся.

Что-то пошло не так, очень не так. Верные слуги – её глаза и уши, её руки в пространстве, до которого она не могла дотянуться сама, – подвели свою госпожу. Подвели так сильно, что она не сумела скрыть гнев и разочарование. Алазаарос помнил – так уже случалось, дважды.

Первый раз – очень давно, когда Сердце выкрали у неё и то оказалось утерянным на другом плане бытия.

Второй раз – когда предательское убийство ничего не изменило и артефакт снова исчез.

Теперь, в третий раз, это могло означать только одно.

Не решаясь поверить себе самому, Алазаарос коснулся старой нити – связи, бережно сокрытой в самой глубине сути. И в тот миг он готов был возблагодарить Богов, которых проклинал в минуты слабости. Надежда – хрупкое чувство, слишком хрупкое и подчас непозволительное. Граница между ней и беспросветным отчаянием смирения очень тонкая. Но именно надежду подарили ему Адраст и Кадмейра, ставшие не просто его единомышленниками – друзьями.

Поднявшись с ложа, он привычно окинул себя взглядом. Ничего не изменилось – ни единого нового шрама, ни следа прожитых лет. Тело замерло в состоянии «за день до второй смерти», здоровое и сильное. Разве что, если приложить ладонь к груди, нет стука сердца. Что-то иное гнало кровь по его жилам – золотую кровь Божественного Ваэссира… Смешно. И он едва не рассмеялся, что попахивало безумием.

Да, сегодня повод для радости определённо был, пусть за это и придётся платить. Фантазии демонов неисчерпаемы, а пресыщенность заставляет искать новые и новые варианты.

За окном простирались сады его снов, а стены перестали содрогаться. Хайтова шваль, похоже, взяла себя в руки перед их новой встречей – удивительно для такого создания. Впрочем, её уделом была не ярость битв, а совсем иные страсти, о чём она не раз напоминала.

Она звала себя его союзницей, спасительницей.

И она была кем угодно, только не этим…

Зыбкий дневной свет сменился густыми сумерками, её излюбленным временем, когда очертания и формы неуловимо меняются, прямо как её маски. Вспыхнули свечи, всколыхнулись, словно от внезапного порыва ветра. Вот только в этом месте вне времени и вне пространства не бывало ветров. Затхлый воздух с нотками тлена, к которому примешивался маслянистый запах мускуса, висел тяжёлым пологом, не разгоняемый ни единым дуновением.

Хайту никогда не приходила с благими вестями или намерениями, даже если старалась подать это так. Она испытывала его в каждом из своих проявлений, усыпляя бдительность беседами о возможном будущем, болью или ядовитыми наслаждениями, которые называла развлечениями. К физической боли Алазаарос давно привык, проводя невидимую границу, научившись отделять сознание от ощущений тела, и такие игры ей быстро наскучивали. В этом демоны были похожи на жестоких детей, быстро бросающих надоевшие игрушки. Не зря он столько времени посвятил изучению практик Таэху, служивших Аусетаар в её ипостаси Госпожи Очищающей Боли. Это помогло ему в жизни… кто же мог подумать, что поможет и в смерти. Ну а хайту предоставила ему не одну сотню возможностей отточить полученные навыки, так что теперь ему, пожалуй, позавидовали бы даже самые искушённые жрецы.