Анна Сешт – Сердце демона (страница 22)

Аштирра перевела взгляд с рук отца, понемногу творивших самое настоящее волшебство, на его красивое лицо. Сосредоточенный взгляд тёмно-синих глаз, морщинка, пролёгшая между бровей, тень улыбки, касающаяся резко очерченных губ, когда удавалось найти недостающее. Он напевал себе под нос мотив какой-то баллады, только-только закончив рассказ о том, как им с Брэмстоном на голову чуть не обрушилась одна из потолочных плит, расписанных золотыми звёздами на древний манер.

Свою мать девушка не помнила – та покинула Обитель прежде, чем Аштирра успела её толком запомнить. Остались лишь призраки памяти – ласковый голос, нашёптывающий что-то сказочное; тёплые руки, сомкнутые в защищающем объятии, изгоняющие все ночные страхи…

В такие моменты, когда они с отцом вместе работали в библиотеке храма или тренировались на засыпанной песком площадке в тени колонн, когда Раштау рассказывал свои колдовские истории или пел старинные баллады, Аштирра не могла не задаваться вопросом: почему? Кто мог по доброй воле уйти от такого мужчины, сильного и мудрого, самого чудесного на свете? Давно уже жрица оставила надежду попытаться найти супругу отца или хотя бы её погребение, разузнать что-то у близких. Легче, чем блуждать во тьме неведения, было признать, что матери не стало, что Боги забрали её раньше срока. Иначе разве бы она ушла? Отец её никогда не винил, но и не рассказывал толком ничего. Говорил лишь, что это была особенная рэмеи, прекрасная и храбрая… и что она гордилась бы своей дочерью, как гордился он сам.

Нет-нет да появлялась во взгляде Раштау печаль, и Аштирра оставила расспросы. На других женщин отец не смотрел – ни на близких, ни на далёких. Его занимали лишь дела их рода и семья. Когда-то Аштирра говорила, что очень хотела бы увидеть его по-настоящему счастливым. Отец лишь смеялся, приобнимая её, и говорил:

«Думаешь, я не счастлив здесь, с тобой? У меня есть всё, о чём я мог просить Владычицу Аусетаар. И это куда больше, чем многие вообще смеют мечтать…»

– Так, я больше не могу смотреть на эту бумажную мозаику, – заявил жрец, откладывая инструменты, и с хрустом потянулся. – Предлагаю на сегодня похоронить наше наследие здесь. Вернёмся завтра, как промеж рогов посвежеет. Что там у тебя?

– Почти половина, – гордо сообщила Аштирра и тихо рассмеялась: – Иногда ты работаешь ночи напролёт. Сегодня что же, не такая ночь?

– Не такая, – Раштау усмехнулся, накрывая завершённую часть отреставрированного свитка тонким стеклом для сохранности, а остальные бережно собирая в резную шкатулку. – Да и есть у меня предложение поинтереснее. Прогуляемся к пограничным стелам вместе с твоим псом – расскажу.

Чесем, дремавший на пороге, вскинулся и неистово закрутил хвостом. Раштау бросил на него задумчивый взгляд.

– Посмотрим, в каком настроении Каэмит этим вечером. Если повезёт, поймаем отголоски Всплеска, и тогда… – он заговорщически улыбнулся и поманил Аштирру за собой.

Вечер был тихим, чарующим. Вдалеке за спиной манило тёплыми огнями святилище. Ветер играл в роще, принося долгожданную прохладу, шелестя песчинками по гладким, стоптанным поколениями жрецов и паломников белым плитам древней тропы. Щенок сау, разминая затёкшие лапы, носился вокруг, гоняя ленивых ящерок, отдыхающих на тёплых камнях.

Неспешно Аштирра брела рядом с отцом, наслаждаясь тишиной, любуясь россыпями самоцветов Аусетаар на стремительно темнеющем небе. Эта ночь обещала быть умиротворяющей. Каэмит дышала в такт с тайнами древних. Искажения и фантасмагорические твари песков казались чем-то далёким и ирреальным, и так легко было забыться, представить, что всё по-прежнему – именно так, как привыкли видеть предки.

Когда они добрались до первой пограничной стелы, Раштау привычно погладил древний камень, очертил письмена кончиками пальцев. Некоторое время жрец вглядывался в ночную пустыню, словно взвешивая что-то. Лицо, так похожее на высеченные лики Стражей Обители, смягчилось. Неутомимый огонь жажды знаний во взгляде сменился тихой мечтательностью, той сладкой тоской по несбыточному, которую разделяла и сама Аштирра. Эхо тысяч голосов тех, кто жил в этих землях прежде, оживало в порывах ветра над песками, и отражения тысяч забытых лиц проглядывали в мутной призме веков.

– Хорошая ночь, – тихо проговорил жрец, озвучивая мысли дочери. – Хотел приберечь это до твоего дня воплощения, но сейчас даже уместнее.

Раштау обернулся, протянул ей что-то на ладони. Тускло блеснуло в лунном свете серебро – металл более редкий для Таур-Дуат, чем золото. Чеканный браслет словно притягивал лучи Ладьи Аусетаар, и на потемневшей от времени поверхности проступали письмена их родного наречия.

Артефакт манил её, звал, и зачарованно Аштирра протянула руку, накрыла браслет, покоившийся на ладони отца. Эхо голосов, многоликий шёпот зазвучал ярче, отчётливее, переплетаясь с голосом Раштау.

– Этот артефакт древне́е эпохи правления владычицы Кадмейры. Он был создан во времена последних Эмхет, прямо здесь, в нашей Обители. Сокровище, которое по приказу своей царицы Красуз хранил на своей мёртвой груди вместо оберега-скарабея. Эти надписи я прочёл там же, под сенью его гробницы: «Умиротворение сердца Владыки, надежда рэмейской земли. Она оберегала воинов, сплачивала сомневающихся, и…»

– «…мятежные сердца прозревали, заслышав её слова», – чужим, незнакомым голосом закончила Аштирра, поднимая взгляд.

Рука Раштау дрогнула – их ладони по-прежнему смыкались над браслетом. Жрица не могла видеть текст. Холодное серебро пульсировало в их пальцах – связующая нить сквозь вечность. Глаза Раштау чуть расширились, и в его недоверчивом взгляде отразилась тень безумной надежды.

Вкрадчивый шёпот древних голосов на краю сознания стал даже отчётливее, чем в архивах Обители. Артефакт словно пытался дотянуться до них, сообщить свои тайны. Так бывало в ходе некоторых ритуалов, когда они распечатывали память предметов и получали знание не из текстов, а из зыбкой череды образов чужих жизней.

Понимание ускользало, такое близкое и такое неуловимое. Мучительное и сладостное.

Именно в такие мгновения Аштирра по-настоящему понимала, почему Раштау никогда не остановится. Почему так важен был его нескончаемый поиск. Сколько лет он провёл в погоне за осколками их наследия, бережно по крупицам собирая утерянное? Сколько лет потратили их предшественники, чтобы теперь, только теперь в сомкнутых ладонях покоился ключ к дверям, сгинувшим в небытие?

Сердце защемило от странного болезненного узнавания, и тепло родства окутало её изнутри. Словно дым благовоний наполнил сознание, замутняя и притупляя привычное. Скрытые чувства обострились, размыкая пределы тела и разума, как во время их общих ритуалов.

Казалось, голос Раштау донёсся до неё, проникая в разверзнувшееся пространство восприятия, вознёсся в молитвенном песнопении, могучий и завораживающий, рассыпаясь эхом иных голосов. Глубже, сильнее. Дыхание пустыни вторгалось в лёгкие, высекая каждый новый вдох.

«Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала… я верну тебя. Всегда верну тебя… Доверься мне…»

Надёжное присутствие отца и учителя таяло – в ладони осталось лишь потяжелевшее холодное серебро. Ночь расступалась.

На новом взлёте многоликой мелодии жрица распахнула глаза, обернулась…

Реальность, представшая перед ней, была и знакомой, и чужой.

Оазис Обители представлял собой целый небольшой город, обнесенный стенами из белоснежного камня, покрытыми сложным узором из иероглифических надписей и рельефными сценами из древних мифов. С внутренней стороны к стенам лепились жилые помещения и амбары.

Среди высоких плодовых деревьев, чьи пышные кроны были обласканы ветрами, раскинулось Священное Озеро. На берегу возвышался величественный храм. Одна картина точно накладывалась на другую – руины великолепных построек в песках и сияющие белизной и яркостью рельефов стены. Высокие главные врата-пилоны, целостные, не тронутые веками, выходили к водам озера, как того и требовала традиция, – это символизировало собой выход земли из вод вселенского небытия. На вратах – Аштирра знала – были высечены искусные рельефы, повествовавшие о времени Первых Договоров и рождении расы рэмеи.

Над стенами молельных дворов, где собирались паломники со всех уголков Империи, возвышались давно поверженные обелиски с покрытыми электрумом вершинами. Днём они отражали благодатные лучи Ладьи Амна, ночью – свет Ладьи Аусетаар. Светочи для заблудившихся душ. Искру этого света Аштирра сжимала в своей ладони теперь, не решаясь даже смотреть на артефакт. Разве сама она не была одной из этих заблудившихся душ?..

Сердце устремилось к храму, и тропа поднялась из песков, более не изувеченная временем. Здесь, в Обители, был её дом, и она помнила каждый камень, каждую улочку.

Аштирра увидела Святилище, в котором они с Раштау провели уже столько ритуалов, но теперь его окружали отстроенные колонные залы. Каждая колонна была словно подсвечена изнутри, как будто сердце камня могло биться и сиять. Она слышала голоса других жрецов и жриц, возносивших молитвы на этом самом месте, видела их тени, зыбкие на фоне монолитного храма. Или сама она стала лишь хрупкой тенью среди них, до боли настоящих?..

Земля пела Силой, защищавшей её обитателей. От этой Силы душа Аштирры рвалась из клетки тела, распахивая крылья навстречу храму. Она хотела крикнуть отцу, чтобы посмотрел и увидел… но крик умер на губах, когда жрица вдруг со всей ясностью осознала.