Анна Семироль – Азиль (страница 82)
Кончик вакидзаси смотрит мальчишке в грудь. У Акеми дрожат руки, она часто моргает.
– Ты пойдёшь со мной, понял? За всё ответишь…
– Отвечу, – говорит он спокойно.
Закладывает руки за голову. Смотрит куда-то влево.
– П-патруль.
Акеми со злостью хватает мальчишку за волосы и тащит за гиробусную остановку – жестяную, выкрашенную в ярко-зелёный.
– В-вон, открыто, – вздыхает Жиль, кивая в сторону двухэтажных построек за сквером.
Девушка осторожно выглядывает из-за павильона остановки, шмыгает носом. Видит, что патруль идёт в их сторону, толкает мальчишку в спину – и вдвоём, пригнувшись, они бегут до открытой двери. Акеми бесшумно затворяет за собой дверь, пинком гонит Жиля в глубь помещения. Подносит к губам палец, потом демонстрирует мальчишке кулак: ни звука! Жиль лишь слабо усмехается, перехватывает руку Акеми и тянет за угол, в соседнее помещение. Там оба спотыкаются и падают в большую кучу пахнущего мылом свежевыстиранного белья.
– Я меч уро… – сердито начинает Акеми, но Жиль зажимает ей рот.
Девушка урчит, трепыхается, трясёт головой, но Жиль лишь крепче прижимает её к себе.
– П-послушай меня, – шепчет он, склонившись к самому её уху. – П-послушай – и решай.
– Угу, – подумав секунду, кивает Акеми, и мальчишка разжимает руки.
Она отодвигается подальше, садится ближе к выходу, одёргивает платье и шарит рядом с собой в поисках меча. Жиль кидает в неё узелок с едой, девушка ловит и откладывает его в сторону.
– Объясняйся, – шёпотом говорит она.
Жиль молчит, обдумывая, что собирается сказать. Тишина быстро становится Акеми в тягость.
– Хватит время тянуть! – шипит она.
– Я не м-мог иначе, Акеми, – решается наконец Жиль. – Это м-моя сестра.
– Чего-оо?!
– Угу. М-моё настоящее имя – Жиль Б-бойер. Я в-врал, к-когда говорил, что н-не помню, откуда шрамы. Я д-должен был сгореть вместе со своими род-дителями в-восемь лет назад. Мой отец б-был С-советником.
– Я помню эту историю. – В голосе Акеми скользит задумчивость, будто она прислушивается не только к Жилю, но и к чему-то внутри себя. – Когда сгорел электромобиль после свадьбы… Так, ну-ка! Ты шпион?!
– Д-дура, – выдыхает Жиль. – Какая же ты д-дура… К-как же он т-тебе мозги засрал…
Он говорит. Медленно, заикаясь сильнее обычного. Рассказывает свою историю. Акеми слушает, и с каждой следующей фразой ей становится всё больнее и страшнее.
– Как же ты жил всё это время… Что ж мы натворили… – всхлипывает она, когда Жиль смолкает. – И что ж теперь будет?
Жиль сползает с бельевой горы, выглядывает из-за угла, смотрит в сторону входа в прачечную. Акеми становится рядом с ним, касается пальцев опущенной руки. Она знает, что именно хочет произнести, но совсем не знает, как начать говорить.
– Ты сп-просила, как я жил. Это не т-так важно. В-важнее сейчас, что жил я т-тобой, – тихо говорит Жиль, глядя на пятно света, падающего из маленького оконца. – Т-ты можешь не д-доверять, да. Я м-мог бы убить тебя или К-клермона, но я этого не… Т-твой выбор – это тоже т-ты. А ты… Ты так же св-вободна, как я. И в-врагом я т-тебе не стану. Никогда.
Он ведёт кончиками пальцев по её запястью вверх, почти не касаясь. А дойдя до плеч, порывисто обнимает девушку, прижимает к себе. Ладони Акеми ныряют под безрукавку, скользят вверх – туда, где колотится как сумасшедшее сердце под тонкими рёбрами.
– Не отпускай, – выдыхает Акеми, развязывая пояс на его штанах. – Вот мой выбор.
– Н-не отпущу, – обещает он.
Развешенные на просушку влажные простыни чуть колышутся от сквозняка из приоткрытого оконца. По ту сторону простыни – лёгкая живая тень. Жиль улыбается, водит рукой там, где под белизной ткани угадывается округлое плечо, щекочет горячую даже сквозь простыню ладонь. Акеми прихватывает его пальцы губами, выдыхает долго.
– За мной…
Его рука неотступно следует за её ладонью, исследуя сквозь тонкую ткань упругое, такое желанное тело. Пальцы поглаживают шею, с нажимом скользят ниже, вздрогнув, останавливаются на твёрдых, натягивающих ткань сосках. Акеми вскрикивает, когда Жиль приникает к ним ртом и жадно прикусывает, ищет его ладонь, направляет ниже. Простыня падает – и под руками мальчишки нежная кожа бёдер девушки, и пальцы касаются горячего, влажного. Акеми отступает на шаг, раскинув руки, валится на гору чистого белья.
– Иди сюда, – шепчет она. – Ну ты чего?
Жиль медлит, смотрит на неё поблёскивающими в полутьме глазами. Взгляд дикий, нерешительный.
– Я н-не… ни разу. В-вот так вот.
– Научу.
Губы у Акеми обветренные, с жёсткими клочками подсохшей кожи. Эти клочки чувствуются, как маленькие колючки под языком; Жиль мимолётно думает, что у него самого губы такие же. Это похоже на прикосновение чего-то, бывшего ранее единым целым, разъединённого и теперь стремящегося слиться вновь. Как сходящиеся, срастающиеся края раны. Почти больно.
Она учит его до глубокой ночи, до тех пор, пока у обоих хватает сил. А после, мокрые, счастливые, опустошённые, они лежат, вжавшись друг в друга, среди разворошённых простыней. Акеми тихонечко жуёт лепёшку, Жиль умиротворённо сопит ей в шею, и его рука поглаживает бархатистое бедро девушки.
– Т-ты не пожалеешь? – спрашивает он вдруг.
Акеми издаёт негромкий смешок.
– Я жалею только о том, что не сделала этого раньше. Думала, что это не…
– Неп-правильно?
– Угу. Села не в свой гиробус.
– Далеко он т-тебя завёз, – зевает Жиль.
– Бака, – нежно говорит девушка.
Жиль счастливо вздыхает, закрывает глаза.
– Мне н-надо идти, а т-ты меня замучила. В-вот так вот…
– Вместе пойдём. Отдохнём совсем чуть-чуть, и…
– Люблю тебя, – бормочет Жиль и проваливается в глубокий сон.
Если закрыть глаза – бело. Светло так, что начинаешь верить, что свет и тьма – совсем не то, чем их представляют. Зажмурься – и темнота, яркая до одури, начинает пульсировать. Задержи дыхание, считай медленно до тридцати – и на счёт «двадцать семь» сияние тьмы хлынет в тебя леденящим потоком.
Пляшут по пальцам колкие искры, дразнят, играют. Ему не нужно смотреть, чтобы видеть. Огоньки вспыхивают всегда в одной и той же последовательности, за годы он выучил её наизусть. Это обращение к нему. Так лёд зовёт Рене по имени.
– Чего ты хочешь от меня? Покажи, – обращается он к горстке кристаллов на ладони.
С каждым днём льду всё беспокойнее. Всё проще позвать его: лишь вспомнил – и вот он, чешуйками покрывает кожу на запястье, тонкими стебельками вьётся по рукам вверх, ласково льнёт к лицу.
– Я твой, – улыбается Рене ледяной колкой звезде, расцветающей на ладони. – Даже не сомневайся. Говори со мной.
Несколько дней назад Рене проснулся среди ночи от кошмарной головной боли. Сияние разрывало его изнутри, заставляло выть и метаться. Акеми проснулась, испугалась. Поутру рассказала, что дотронуться до кожи Шамана было невозможно – такой она была горячей. Боль трепала Рене всего несколько минут, а ему казалось – прошёл год. И исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя чёткий образ – свобода.
Лёд обретал жёсткую, беспрекословную волю. Если раньше он позволял Рене командовать собой, теперь наоборот – требовал выпустить, бился где-то по ту сторону сияющей белизной тьмы. Рене скармливал ему целые улицы, отпускал и в заброшенных секторах, и в жилых. Лёд требовал Второй круг. Здесь он зарывался в землю, оставляя снаружи лишь сантиметровые макушки ярко-голубых кристаллов.
Рене говорил с Тибо. Думал, ему тоже знакомо это болезненное, сходное с жаждой ощущение. Но Тибо пожал плечами и сказал, что с ним лёд не милуется – но да, в рост идёт всё быстрее.
– Шаман, ты на нервах, вот он от тебя и шпарит, – подытожил тогда Тибо. – Всё просто.
– Не просто, – говорит Рене ледяной звезде. – Ты живёшь своей жизнью. Я лишь твой проводник.
Звезда выдаёт танец искр на кончиках лучей.
– Я вижу, – кивает Клермон. – Я уже понял, что это обращение ко мне. То, что идёт всегда первым. Что ты показываешь следом? Как мне тебя понять?
Синий лёд роняет на пол кристалл, который трансформируется в сияющий цветок.
– Я не понимаю, – покаянно качает головой Рене.
Цветок на полу рассыпается голубыми пылинками. Это похоже на человеческий вздох.
Рене смотрит в окно сквозь пластинки жалюзи. Рассвет. Третий день подряд рассвет напоминает разлитую кровь. Будто что-то изменилось в воздухе. Закаты в Третьем круге на самой окраине всегда такие – из-за количества пыли. Но Второй круг… Будто что-то назревает, формируется в Азиле – незримое, неосязаемое, на краю ощущений.
Шаман наспех расправляет одеяло на койке и идёт в ванную. Чистит зубы, смочив край тряпицы и окунув его в соду. Ополаскивает лицо. Вода уходит в слив, крутясь маленьким смерчем. Рене как заворожённый смотрит на водоворот. Вот оно. Воронка.