Анна Семироль – Азиль (страница 81)
– Рене, – окликает Акеми, глядя в окно через щели жалюзи. – Что идёт не так?
Он поднимает голову, отрываясь от бумажных листков с чертежами. Бледный, небритый, усталый.
– В смысле? А, ну да. Всё идёт не так, мадемуазель Дарэ Ка. К Ядру мы не пойдём, раз топлива нет. Так что всё, что нам остаётся, – отбиваться от полиции здесь и прятаться.
Она садится на край стола, постукивает каблуком ботинка по металлической ножке. Хочется сформулировать мысль, чтобы сказать правильно, но у Акеми никогда не получалось красиво говорить.
– Когда всё это затевалось, ты обещал, что всё случится быстро, просто и потерь почти не будет. Я думала, это будет месть Ядру, а страдают все вокруг. Посмотри, что творится во Втором круге. Это же и твой дом…
– Мой дом сожгли чёртовы полицаи! – рявкает Рене, сметая бумаги на пол. – Как и твой, помнишь?
– Помню. Но почему ты позволяешь другим грабить соседей?
– Своим людям я такого не позволяю! Я отвечаю за каждого из своей десятки, а каждый из них – за вверенных ему людей.
Рене хватает с пола исчёрканный грифелем листок, вглядывается в него, комкает, швыряет в угол.
– Если бы твой сопляк не смылся вместе с женой Каро, шансы были бы выше!
– А если бы ты не оставил её на потом, она не сбежала бы вообще! – не выдержав, орёт Акеми.
– Я что – должен был все дела бросать ради неё? Что я должен был делать? Отвечай!
– Да откуда я знаю?!
В дверной проём заглядывает обеспокоенный Тибо.
– Э, парочка, – басит он. – На ваше воркование все серые мундиры Второго круга сбегутся.
Рене зло треплет коротко остриженные волосы и бросает на Акеми раздражённый взгляд.
– Тибо, кто из нашей десятки вернулся?
– Клод, Мартен, Люка. Потерь среди их людей нет, но ничего хорошего не сообщают. Еды взять не удалось. Та ветка Подмирья, что ведёт к птицеферме, залита водой: на нижних уровнях глубина более метра. А официальный подход блокирован дверями. Похоже, Дюран был прав. И хочешь знать, что я думаю?
– Думай уже вслух, – раздражённо отзывается Рене, пробегая пальцами правой руки по жалюзи.
– Именно Дюран сдал своим бомбу под трубой, несущей воду Ядру.
– Обоснуй.
– Если верить Мартену, там сработано чисто и быстро. Полицаи знали, где и кого искать. И бульдозер увели явно по наводке. Его отлично прятали.
Рене с силой лупит ботинком по стене, выбивая куски штукатурки. Акеми с почтительного расстояния вставляет свою реплику:
– Жиль был прав. Люди есть хотят, вот и…
– Заткнись! Не упоминай этого сопляка при мне! – взрывается Клермон.
По стене игольчатым зигзагом бегут ледяные искры. Кристаллы щетинятся во все стороны, растут угрожающе быстро.
– Как найдут ублюдка – своими руками шею сверну! И не смей его защищать, женщина!
Тибо трясётся от хохота, тычет пальцем в сторону разозлённой Акеми:
– Да она его раньше прикончит, Шаман! Ты глянь на неё, а! Как же он у тебя нож упёр, Мишель?
– Не нож, а вакидзаси, – фыркает Акеми. Хватает с колченогой койки штормовку и шагает к выходу.
– Куда? – настороженно спрашивает Рене.
– Хочу пройтись. Тут слишком быстро растёт лёд.
– Намёк понял, – нейтральным тоном отвечает Рене. – И всё же ты куда?
– Маленький сквер с качелями в моём родном секторе, недалеко от рынка. Когда я прощалась с родными, я обещала быть там каждый день в девять вечера. Я думала, ты помнишь.
Клермон перешагивает через нежную голубую поросль на полу, протягивает Акеми руку:
– Я помню. Извини, детка, я погорячился. Не ходи одна, а? Ты ж приметная.
– Я осторожно. И одна я вызову меньше подозрений, чем с кем-то.
Она прижимается щекой к его ладони, целует запястье. Смотрит, как улыбается грозный Шаман, превращаясь снова в её любимого Рене. Ей становится немного легче. Акеми накидывает штормовку поверх короткого тёмно-синего платья и покидает двухэтажный коттедж на окраине городского парка.
Она идёт по вытоптанным газонам, мимо ягодных кустарников, с которых посрывали даже сочные мягкие листья. И с грустью смотрит на разорённые палисадники, в которых люди ещё неделю назад выращивали овощи и травы. «А теперь здесь растёт лёд», – тоскливо думает Акеми, глядя на торчащие из разворошённых грядок синие кристаллы. Зачем Рене и Тибо их всюду сеют?
«Нет. Это не кристалиты их сажают. Это лёд тянется в раненый, сломанный Азиль, чтобы его добить».
Она обводит взглядом притихшую улицу. Слышно, что в домах есть люди, но нигде во дворах не бегают дети, прохожие редки. Не видно даже полицейских и мародёров. Город спрятался сам в себя.
За поворотом три тела, сваленные друг на друга на тротуаре. Рядом мнутся четверо полицейских в противогазах, у одного из них в руках сканер. Он тщательно считывает коды с шеи каждого тела. Акеми обходит стороной, стараясь не дышать, но сладковатый запах разложения всё же достигает её ноздрей. Жара. Тела быстро начинают вонять.
«Что же творится в Третьем круге? – думает она. – Там, где шли бои?»
Во дворе одного из коттеджей появляется женщина лет сорока. Идёт откуда-то с заднего двора, несёт в горстях картофельные клубни и кусок тыквы под мышкой. Желудок Акеми отзывается мучительным стоном, она поневоле останавливается и смотрит на овощи. Последний раз они с Рене ели вчера утром, да и то – доедали остатки куриного супа и лепёшек.
– Уходи, – негромко, но твёрдо говорит женщина. – Не приближайся!
Акеми сторонится, прибавляет шагу. Ей вовсе не хочется, чтобы на крики женщины из дома выскочил мужик с ножом. А такой вариант сейчас более чем вероятен.
Полицейские патрули попадаются ей трижды. Акеми спокойно сворачивает в переулки или прячется за угол. Странно. Три патруля – всё равно что никого. Где вся полиция?
В Третий круг она проходит по берегу Орба. Бредёт, глядя под ноги, будто что-то ищет, и с опаской косится на группу уличных мальчишек, увлечённо ворошащих мусор. Под мостом – шесть трупов, наполовину лежащих в воде. Акеми останавливается и вглядывается в лица мертвецов. Один кажется смутно знакомым. Другой лежит лицом вниз, но косынка на шее выдаёт бойца Рене. Девушку накрывает приступ бессильной ярости.
Сколько людей погибло! А эти сволочи из Ядра сидят в сытости и комфорте, и никто-никто из них не несёт наказания! Акеми вспоминает ту чистенькую блондиночку, что для Рене поймал один из парней, – и кулаки сами собой сжимаются. И чёртов Жиль, проклятый предатель, её отпустил!
Выместив всю свою досаду в плевке, Акеми сворачивает от реки к жилому кварталу. И когда поднимает голову, видит скалы из синего льда, возвышающиеся там, где прежде стояли дома. Яркое голубое сияние режет глаза, солнечные блики играют на множестве острых изломанных граней.
– Что же это? – в страхе бормочет Акеми. – Откуда оно взялось?
Лёд она обходит стороной, боясь, что от глыбы отлетит кусок и обязательно угодит ей в голову. «Вернусь – заставлю Рене рассказать, что происходит со льдом», – думает девушка и внимательно смотрит под ноги, выбирая дорогу. Тел на улицах не видно, но сладковатый душок разложения здесь повсюду. Как и бурые кляксы крови. И щербинки от пуль на стенах. И аккуратные круглые дырочки в остатках стёкол в оконных рамах. Через полквартала ей встречаются люди. Акеми машет рукой, двое женщин и старик останавливаются. Девушка спешит к ним.
– Здравствуйте! Скажите, пройду ли я тут на Четвёртую линию? – спрашивает она. – Я не ожидала, что тут столько льда.
– Пройдёшь, – уверенно кивает женщина. – За Второй линией льда почти нет, а дальше вообще чисто. Вот, наросло за трое суток такое… Отсюда все ушли, кто смог.
До сквера Акеми идёт, не узнавая мест, знакомых с рождения. Безлюдные улицы делают сектор чужим, враждебным. Нет заводского шума, не смеются дети, никто не спешит к вечерне или заутрене… И, пожалуй, как никогда ей не хватает чихания дряхлого мотора старенького красного гиробуса.
В сквере Акеми садится верхом на карусельную лошадку, с годами потерявшую цвет и левое ухо. Отталкивается одной ногой – и карусель медленно приходит в движение.
– Ото-сан, – шепчет Акеми, закрыв глаза. – Имо то… Вот я, тут. Поговорите со мной, пожалуйста.
Негромкий голос окликает её по имени. Девушка оборачивается и видит паренька с падающей на левую щёку длинной чёлкой и собранными в косичку светлыми волосами. Он сидит на качелях в стороне от карусельных лошадок и смотрит на Акеми настороженно, без улыбки. Как отпущенная пружина, девушка срывается с места и набрасывается на мальчишку.
– Сволота! Да как ты посмел! – вопит она звонким от слёз голосом, отвешивая ему одну пощёчину за другой. – Ты, ублюдок! Ненавижу тебя!
Жиль стоит, раскинув руки и крепко держась за две железные трубы, между которыми висят качели. Терпит, молчит. Акеми бьёт больно, вымещая горечь, неудачи, зло. Он только жмурится и стискивает зубы.
– Зачем ты пришёл? – Акеми таскает его за безрукавку так, что ткань трещит и рвётся. – Ты меня предал, подонок, мразь! Лучше бы сдох под пулями, гад! Ворьё паршивое, ты мне всю жизнь испоганил!
Она выдыхается, удары становятся реже, слабее. Когда Акеми умолкает, чтобы отдышаться, Жиль открывает глаза и кивает себе за плечо:
– Я м-мразь и п-подонок. Я п-пришёл вернуть в-вакидзаси.
Меч, завёрнутый бережно в тряпицу, лежит на скамье. Акеми хватает его и косится на узелок рядом.
– Лепёшки, – коротко поясняет Жиль. – И к-курица, п-половинка. Т-твоё, бери.